Анна Дельман – Аромат нашей памяти (страница 2)
Она не слышала ровным счётом ничего.
Её мир молчал. Но она давно научилась притворяться.
Бутик «L’Air du Temps» располагался в Старомонетном переулке и входил в пятёрку лучших нишевых парфюмерных пространств Москвы. Сюда не заходили случайно: на двери висел бронзовый молоточек, а запись велась за две недели вперёд. В интерьере царила аскетичная роскошь — серый шёлк стен, световые колонны из оникса, хрустальные колбы с ароматическими эссенциями, висящие на тончайших тросах, будто застывшие капли дождя. Здесь не было витрин в привычном смысле: каждому клиенту подбирали аромат вручную, словно лекарство.
Агата ненавидела это место всей душой.
Но работать больше было негде. Вернее, она сама запретила себе искать другой путь. Когда-то она была восходящей звездой российской парфюмерии — её моноароматы заказывали частные коллекционеры от Парижа до Токио, а формулу «Зимней вишни» выкупил японский концерн за сумму, позволившую ей открыть собственную лабораторию. Теперь же она стояла за консультационным столиком в чужом бутике и с профессиональной улыбкой продавала то, что создали другие.
Хуже того — то, что она не могла оценить.
В то утро воздух за окном обещал майскую грозу. Агата видела, как тяжелеют тучи, как вздрагивают листья на липах, но не слышала ни влажности, ни озона, ни приближающегося дождя. Только белый шум. Ровный, бесконечный, как радиопомеха в пустом эфире.
В десять часов звякнул колокольчик — первая запись.
Вошла женщина лет сорока пяти, в дорогом кашемировом пальто, пахнущем, как догадывалась Агата, сигарами и чужим парфюмом (слишком сладким, восточным, клинически вызывающим мигрень). Женщина нервно теребила замок сумки и оглядывалась с видом человека, который привык, что его вкусам не доверяют.
— Мне нужно что-то на благотворительный вечер, — заявила она, опускаясь в кресло напротив Агаты. — Но ничего цветочного. Цветы меня старят.
Агата кивнула, извлекая из памяти техкарту. «Клиент: возраст 45+, запрос на статусный вечерний аромат, исключены белые цветы, иланг-иланг, альдегидная группа». Её пальцы пробежали по шкале внутреннего каталога.
— Попробуйте шипр, — мягко предложила она, протягивая блоттер из тёмного стекла. — Бергамот, лабданум, пачули. Классика, которая не подчиняется возрасту. В этом флаконе есть нота мха, собранного вручную на скалах Корсики, — она создаёт эффект влажной земли после дождя. Благородно и чуть опасно.
Женщина вдохнула, и её лицо дрогнуло — то ли от удивления, то ли от сомнения.
— Пахнет старухой.
— Давайте добавим немного дыма, — она не подала виду, что задета. — Есть потрясающий ладан — церковный, суровый, но в сочетании с кастореумом он даёт почти животное тепло. Вы будете пахнуть не стариной, а вечностью.
Она достала второй флакон, смешала на отдельном блоттере две капли, подала. Женщина втянула воздух.
— О… Это уже интересно.
Агата смотрела на её расширившиеся зрачки и знала: продажа состоялась. Она не чувствовала ни бергамота, ни лабданума, ни мха, ни дыма. Она просто помнила эти запахи так яростно, так анатомически точно, что могла описать любой из них с закрытыми глазами.
Память заменяла ей рецепторы.
Через пятнадцать минут женщина ушла, унося в бумажном пакете флакон за шестьдесят три тысячи рублей. Агата закрыла за ней дверь и на мгновение прижалась лбом к холодному стеклу.
Год и два месяца. Четыреста двадцать шесть дней без запахов.
Сначала она думала, что сойдёт с ума. Что мозг взорвётся от недостатка стимулов, на которых держалась вся её личность. Первые три месяца она провела в клинике, проходя бесконечные курсы дексаметазона и гипербарической оксигенации. Врачи разводили руками: обонятельные луковицы не повреждены, нейронные связи сохранены, но мозг блокирует сигналы. Психогенная аносмия. Редкий случай, когда травма физическая, а отказ — психический.
«Вы потеряли обоняние не потому, что повредили нервы, — объяснил пожилой профессор, разглядывая её МРТ-снимки. — Вы потеряли его, потому что подсознательно не хотите больше чувствовать. Слишком больно. Ваш мозг защищается от травмы, с которой вы не справились».
Агата тогда рассмеялась ему в лицо. Но через месяц, перестав отрицать и начав слушать себя, поняла: он прав.
Она не хотела чувствовать мир, в котором не было Даниила.
В первые дни после выписки она ещё пыталась представить себе запахи. Ложилась в постель, закрывала глаза и рисовала в воображении мандарин, соль, нагретую кожу. Но каждый раз на пике этого усилия перед ней вставало его лицо — искажённое болью и непониманием, — и всё проваливалось в чёрную дыру. Тогда она прекратила попытки.
Проще было забыть.
Проще было жить без вкуса, без запаха, без прошлого.
Она оставила лабораторию, переехала в съёмную квартиру-студию на окраине, распродала почти всё оборудование и устроилась консультантом в «L’Air du Temps», где и познакомилась со своим новым наказанием: продавать ароматы, которых не слышишь, людям, которые не понимают.
К двенадцати часам бутик опустел. Между записями образовалось окно — редкая удача. Агата прошла в крошечную подсобку, включила электрический чайник и села на жёсткий стул, глядя в одну точку.
Еда давно стала для неё абстракцией. Она питалась по расписанию, сверяясь с диетологическими таблицами, но не получала ни капли удовольствия. Кофе без запаха — просто бурая вода, горячая и горькая. Хлеб — текстура, не более. Яблоко — мокрый картон с хрустом. Когда она откусывала кусок, её мозг додумывал вкус по памяти, но это походило на чтение меню вместо ужина.
Она сделала глоток чая и поморщилась. Не от вкуса — от мысли, что так будет всегда.
— Агата Владимировна, к вам курьер, — заглянула администратор Леночка, хлопая накладными ресницами. — Говорит, лично в руки.
Агата встала, поправила воротник шёлковой блузы — униформа требовала элегантности, — и вышла в зал. Молодой парень в серой униформе протянул плотный конверт без опознавательных знаков.
— Распишитесь здесь.
Она чиркнула ручкой, разорвала бумагу. Внутри лежал тонкий научный журнал. «Нейробиология и когнитивные науки», выпуск за апрель. На титульной странице — коллаж из микрофотографий нейронов, переливающихся изумрудным и золотым, словно драгоценные камни.
И фамилия главного автора на обложке.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Агата опустилась в ближайшее кресло, чувствуя, как немеют пальцы. Она не открывала журнал — она просто смотрела на фамилию, и в ушах поднимался тот самый белый шум, который преследовал её с момента пробуждения в больнице.
Даниил Александрович Рихтер.
Её бывший жених. Нейробиолог, чьи руки когда-то держали её лицо, когда он целовал её в лоб и говорил: «Ты — мой главный эксперимент, который я никогда не закончу».
Прошло больше года с тех пор, как она выгнала его из палаты. Больше года, как он перестал звонить, писать, искать встреч. Агата знала от общих знакомых, что Даниил ушёл из клинической практики, основал собственную лабораторию и с головой погрузился в исследования нейропластичности. Говорили, он сделал какой-то прорыв. Говорили, им заинтересовались западные инвесторы. Говорили разное — она старалась не слушать.
Но сейчас он стоял у неё в руках. Бумажный, плоский, пахнущий типографской краской, которую она тоже не чувствовала, но помнила.
Агата открыла журнал. Статья занимала четырнадцать страниц с графиками, томограммами и диаграммами. Название звучало сухо: «Стимуляция регенерации обонятельных нейронов методом направленной эмоциональной реактивации памяти». Она пробежала абстракт — ничего не поняла в терминах, — и вдруг замерла на последнем абзаце введения.
«Настоящее исследование посвящается женщине, которая научила меня чувствовать. Без неё этот проект никогда не был бы начат. Без неё он не имеет смысла».
Чай остыл в кружке. Бутик молчал. За окном пошёл дождь — Агата видела косые струи, разбивающиеся о мостовую, но не слышала влажного асфальта.
Она перечитала посвящение трижды.
«…женщине, которая научила меня чувствовать».
Это была не сентиментальность. Это была не фигура речи. Даниил никогда не бросался словами. И если он публиковал такое посвящение в рецензируемом научном журнале — значит, за ним стояло что-то реальное. Что-то, что имело отношение к её диагнозу.
Агата отложила журнал и подошла к окну. Дождь усиливался, барабанил по стеклу, но она не слышала даже его. Она смотрела на размытые огни проезжающих машин, на людей, спешащих под зонтами, и впервые за четырнадцать месяцев разрешила себе подумать о нём не с болью, а с вопросом.
Что, если он нашёл способ?
Что, если её мозг, заблокировавший обоняние, можно разблокировать?
Она вспомнила его лицо в палате. Вспомнила, как дрожали его пальцы, когда он сжимал её руку. Вспомнила, как он сказал: «Я сам…». И как она оборвала его на полуслове.
Тогда она думала, что спасает его от себя — пустой, сломанной, лишённой дара. Теперь же, глядя на статью, она понимала: он не сдался. Всё это время, пока она пряталась в бутике и делала вид, что жива, он искал ключ.
И, возможно, нашёл.
Агата схватила телефон. Контакты, поиск. «Даниил». Пальцы зависли над экраном. Она не стирала его номер — просто переименовала в «Д.А.» и спрятала в архив. Теперь он снова горел на дисплее, как обвинение.