Анна Даунз – Укромный уголок (страница 59)

Эта волна вынесла на поверхность еще одно воспоминание. Оно подплыло тихо и незаметно, а потом вдруг сделалось ярким и отчетливым, заслонив все остальные. Скотт крадется по лужайке в предрассветной дымке, думая о тех ящиках, об их содержимом, обо всех этих мягких, легких, нежных вещицах, из которых уже выветрился ее запах. В розовой спальне он аккуратно переступает через разбросанные игрушки и останавливается в изножье кровати. Из-под одеяла видна маленькая ручка, сжатая в кулачок, лишь один палец, тоненький, деликатный, вытянут, как указующий перст. Палец нацелен прямо на него — и на подушку, которую он тискает в потных, трясущихся ладонях. Скотт поднимает подушку. «Ты — не она, — думает он, приближаясь, поднимая подушку выше, занося ее над кроватью. — Ты никогда ею не станешь…»

Но в последнюю секунду он слабеет, подушка падает из рук на пол, а указующий перст исчезает под одеялом, когда его обладательница перекатывается на бочок, сладко посапывая во сне.

Скотт скорчился, навалившись на руль и разинув рот в безмолвном крике.

Глава сорок восьмая. Эмили

Эмили, открыв глаза, увидела знакомую обивку и тонированное стекло окна. Она лежала навзничь на заднем сиденье внедорожника; под коленки ей была подсунута сложенная скатерть для пикника. Снаружи было по-прежнему темно.

Девушке удалось с трудом, маленькими рывками, приподняться на локте.

Скотт сидел за рулем.

Эмили ощупала свой затылок — пальцы стали мокрыми.

— В меня стреляли? — Голос прозвучал хрипло, будто она до этого молчала годами. И собственный вопрос поставил ее в тупик, мелькнула мысль: «Стреляли? Кто стрелял?»

Скотт закашлялся и потер глаза.

— Нет. Я стрелял мимо. В дерево. Ты упала в обморок и ударилась головой о камень. Да и когда по лесу бегала, вся исцарапалась о ветки и стволы.

Эмили попыталась сесть, и ей это удалось. В голове пульсировала боль. Она коснулась рукой левого плеча и опять почувствовала мокрое — там была ободрана кожа.

— Выглядишь жутковато, — продолжал Скотт. Их взгляды пересеклись в зеркальце заднего обзора. — Еще ты, наверное, ногу подвернула — лодыжка распухла.

Эмили посмотрела на ногу — он был прав.

— Что происходит? Где Нина?

— Вернулась в дом. Не беспокойся, здесь только мы.

«Только мы…» Эмили никак не могла сосредоточиться. Озноб пробирал до костей. Снова ощупав затылок, она обнаружила набухшую здоровенную шишку. Смутно вспомнилось, как ее волокли по земле, и она машинально схватилась за ручку дверцы, готовая бежать.

— Не заперто, — сказал Скотт, наблюдая за ней в зеркальце.

Эмили нажала, и дверца действительно открылась, впустив в салон влажный ночной воздух и запах опавшей листвы. Память мгновенно перенесла ее в Хоксли, на поле за железнодорожной станцией, в день ее первого поцелуя. Эмили тогда было пятнадцать, в одной руке она сжимала бутылку сидра, другую запустила в спутанные волосы на затылке парня. «Мой дом. Мой родной дом. Настоящий». Она подумала о родителях — как они беспокоятся о ней и ждут звонка.

— Все будет хорошо, — сказал Скотт, когда Эмили начала плакать. — Давай выйдем на воздух. Я здесь задыхаюсь.

Они оба медленно и осторожно вылезли из внедорожника и встали друг напротив друга. Под ногами похрустывали сухие листья. Скотт стоял, засунув руки в карманы и опустив голову, как школьник в кабинете директора.

— Я не знаю, с чего начать, — проговорил он.

Эмили вытерла глаза тыльной стороной ладони. У нее и вовсе пропал дар речи. Все тело сковало невыносимое напряжение, челюсти крепко сжались сами собой.

Скотт некоторое время рассматривал землю у себя под ногами, потом небо и крышу машины.

— Может, с того дня, когда мы с женой ехали в аэропорт? — продолжил он наконец. — Я сказал тебе правду. У нас действительно была дочь, ее звали Аврелия, и она заболела. Только вот так и не выздоровела. — Он медленно вздохнул. — После смерти дочери все изменилось. Нина была раздавлена, сломлена и… Это сложно понять, если у тебя никогда не было… — Он замолчал, подбирая слова.

Эмили охватила дрожь; она чувствовала себя беззащитной в шортах и тонкой футболке.

— Как долго Нина была в… в таком состоянии? — спросила она.

Скотт пожал плечами:

— Честно сказать, не знаю. Она многое скрывала от меня, и это продолжалось очень долго. Понимаю — звучит странно. Ты, наверное, думаешь, как я мог быть таким слепым? Но она ходила к врачам втайне от меня и лгала мне о своих таблетках… То есть я хочу сказать, что после похорон ей было плохо, но я даже не подозревал, насколько… Понял, когда было уже слишком поздно… Ты не должна судить ее строго, — продолжил он. — Нина не помнит, что случилось в Ницце, а если помнит, то очень смутно. Она так долго жила во лжи, что в конце концов сама в нее поверила. Долгое время она не сомневается, что это наша дочь.

— Но как ты сам мог с этим жить? Почему не пошел в полицию?

Скотт пожал плечами:

— Сначала я ударился в панику. Не знал, что делать. Но я не мог ее предать. Просто не мог. Поэтому не сделал ничего. Я стал ей подыгрывать — из страха. А в один злосчастный день понял, что пути назад уже нет.

— Это неправда. — Эмили трясло от холода, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Ты в любой момент мог все исправить.

— О да. Тюрьма уж точно все исправила бы.

— Но если бы ты сам все рассказал, я уверена, что…

— Что нас оправдали бы, потому что мы пришли с повинной? Что судья, увидев, какие мы прекрасные люди, похлопал бы нас по плечу и отпустил на все четыре стороны? — Скотт внезапно подался вперед, мышцы у него на шее напряглись, вены проступили, как канаты. — Ты понятия не имеешь, что бы я потерял. Никто себе этого представить не может. Никто об этом не знает и не узнает.

Слова повисли между ними в воздухе, как снежная завеса.

— Ив знает, — тихо сказала Эмили.

— Да. Ив знает. Но двое его сыновей сейчас учатся в хорошем частном пансионе, а третий внесен в список претендентов на пересадку сердца, так что я сомневаюсь, что Иву захочется исполнить гражданский долг.

— Значит, вот как ты собираешься избавиться от меня? Тоже заплатишь за молчание?

Скотт несколько секунд ее рассматривал:

— Ты подписала договор о неразглашении, позволь напомнить.

Эмили горько рассмеялась:

— Ты и сам понимаешь, что этот договор не имеет силы.

Скотт задумчиво кивнул:

— Тогда да, я тебе заплачу.

— А если я не продаюсь?

Взгляд Скотта стал колючим, челюсти плотно сжались.

Эмили отвернулась. «Мне не нужны твои деньги, — печально подумала она. — И не были нужны. Дело вообще не в деньгах». Ей было так холодно, что дрожь усилилась и коленки почти в буквальном смысле стучали друг о друга.

— Зачем… зачем ты привез меня сюда?

Скотт резко втянул воздух.

— Тогда мне это казалось хорошей идеей, — медленно произнес он на выдохе. — Нине нужна была компания. Я видел, что уединенная жизнь стала приносить больше вреда, чем пользы. Она оказалась здесь один на один со своей бедой, своей виной, своими кошмарами… Я каждый день умирал от страха, что она сделает какую-нибудь глупость. — Он посмотрел в небо. — Нужен был кто-то, чтобы за ней присматривать, но сам я не мог находиться рядом. Не мог жить с ней. С ними. Я так устал и уже наделал столько ошибок… Мне просто хотелось вернуть свою жизнь. И я думал, что это сработает. Так и вышло — все уладилось… на какое-то время. — Он наклонился, упершись ладонями в колени, сделал несколько глубоких вдохов и выпрямился. — Знаешь, она иногда звонила мне по двадцать, а то и по тридцать раз в день. Плакала. Угрожала. Умоляла вернуться домой. «Нельзя столько работать, — твердила она. — Приезжай, проведи время с дочерью». — Последнее слово Скотт произнес с отвращением. — И все эти годы она тратила, тратила, тратила мои деньги — на оборудование для видеонаблюдения, на охранную сигнализацию, на каких-то долбаных пони. Поэтому мне приходилось работать еще больше, чтобы ее содержать. А потом она вдруг звонила среди ночи и говорила, что хочет себя убить. И все начиналось заново.

Скотт провел пальцами по волосам. Когда он опять заговорил, его голос стал тихим и ровным, будто он забыл о присутствии Эмили:

— Меня все это бесило, но вместе с тем мое сердце разрывалось от жалости к ней. Ведь я ее любил когда-то. Я так ее любил… Нина была забавной, веселой, счастливой. По крайней мере, мне так казалось. — Он помолчал и тряхнул головой. — Я почему-то решил, что, если сумею дать ей все, о чем она мечтает, подарить ей пространство и время, она поправится. Я был уверен, что прежняя Нина вернется и мы вместе начнем все сначала. Но прежняя Нина не вернулась. Все стало только хуже. Тогда я подумал, что ей нужна компания. Добрый друг. И я нанял Ива, чтобы он за ней приглядывал, помогал на участке и вообще всегда был рядом. Но быстро выяснилось, что Ив не годится на роль сиделки.

— Так вот, значит, какова была моя роль? — нахмурилась Эмили. — Я должна была стать ее сиделкой?

Скотт уставился на свои ботинки.

— Нине нужен был человек, который ее понимает. Тот, кто сумел бы вернуть ее, прежнюю. И, встретив тебя, я подумал, что ты идеально для нее подходишь. Но я не ожидал, что ты окажешься идеальной и для меня.

Когда он поднял взгляд, Эмили увидела в его глазах только боль. А когда он протянул к ней руки, она не задумываясь сжала его ладони в своих. Они стояли так несколько мгновений в мрачной и торжественной тишине. Девушка закрыла глаза, ей отчаянно захотелось, чтобы Скотт притянул ее к себе, захотелось прижаться щекой к его груди и услышать — нет, ощутить, — как их сердца бьются в унисон. Она обнимет его, окутает, как воск, защищая от сырого холода ночного леса…