Анна Даунз – Укромный уголок (страница 34)

«Слишком» для чего? Для премии «Оскар»?» — мысленно уточнила Эмили, а вслух воскликнула:

— Нет, оно восхитительное!

— Думаешь, Скотту понравится? Вряд ли мне удастся выйти в нем в свет.

— Скотту понравится. А если не понравится, он конченый псих!

Нина улыбнулась и передразнила ее йоркширский выговор:

— Кончений псих… — Затем еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале и нервно вздохнула, пробормотав: — Да, ему понравится.

Эмили оторвала взгляд от Нины, посмотрела на собственное отражение и поморщилась — она как будто побывала на ярком солнце, а потом заглянула в темную дыру.

Посередине комнаты Аврелия с едва заметной улыбкой кружилась на месте в полосатом бело-розовом платьице без рукавов, вскинув руки вверх — хрупкие кисти выглядывали из рукавов, как тычинки, качающиеся над лепестками. Теперь девочка уже не казалась сердитой и нервной — она кайфовала, как обдолбанный хиппи на музыкальном фестивале, не замечающий никого и ничего вокруг. Таблетки определенно сработали.

— Эмили…

— Да? — Девушка, обернувшись, наткнулась на вопросительный взгляд Нины.

— Что с тобой сегодня такое? Ты такая серьезная…

— Серьезная? — Эмили тряхнула головой. — Извини, я…

— Вот, примерь это, — перебила Нина, протягивая ей несколько платьев. — Они тебе должны подойти.

Платья, разумеется, не подошли, и Эмили, стоя перед зеркалом в трусах «Маркс энд Спенсер», чувствовала себя глупо, пока Нина одергивала и расправляла на ней обтягивающее черное шелковое платье, пытаясь подогнать его по фигуре, сильно отличавшейся от ее собственной.

— Гм, — сказала Нина, наконец признав поражение, а потом щелкнула пальцами: — Стой здесь, я сейчас кое-что принесу! — С этими словами она выскочила из комнаты, оставив Эмили и Аврелию среди коробок и пакетов.

Возникло неловкое молчание.

— Так… — Эмили окинула взглядом спальню, пытаясь придумать, что бы такое сказать. — Ну и беспорядок тут у нас.

В ответ на это Аврелия наклонилась, сгребла двумя руками обрывки тонкой оберточной бумаги, подбросила их вверх и медленно закружилась на месте, а обрывки падали вокруг нее плавно, как снежинки. Эмили нарвала еще бумаги и тоже принялась швырять ее горстями вверх; когда клочки падали, она сгребала их ногами и пинала, как кучи осенних листьев. Аврелия смотрела на падающие самодельные конфетти остекленевшими глазами и вдруг начала раскачиваться из стороны в сторону.

Эмили нахмурилась:

— Эй!

Девочка уставилась куда-то мимо нее.

— Эй… — Эмили шагнула к ней. — Как ты себя чувствуешь?

Теперь Аврелия медленно раскачивалась вперед-назад.

— О боже мой, — прозвучал голос за спиной Эмили, и она резко обернулась.

Нина стояла на пороге, уперев руку в бок и мрачно наблюдала за сценой. Эмили уже начинала чувствовать смущение, но Нина вдруг улыбнулась:

— Ну, вы тут устроили, девчонки… — сказала она, шутливо покачав головой. — Как детишки в кондитерской. — Войдя в комнату, она протянула девушке платье, и у той перехватило дыхание.

— Ого! — выговорила Эмили. Платье было великолепное, глубокого оливково-зеленого цвета со струящейся юбкой и тонкими бретельками. Она вскинула руки, и Нина торжественно надела на нее платье через голову. Ткань скользнула по телу, как теплое молоко. Удивительно, но размер подошел идеально.

Аврелия прекратила раскачиваться, ее взгляд был устремлен на зеленое платье. Она медленно приблизилась, погладила ладошками подол, а потом снова закружилась в зачарованном танце обдолбанного хиппи.

Нина отступила на пару шагов со странным выражением лица.

— Теперь оно твое, — сказала она.

— Что? О нет! — Эмили успела прочитать название бренда на ярлычке. Платье, должно быть, стоило целое состояние.

Нина пожала плечами:

— Я его даже ни разу не надевала.

— Ты не можешь разбрасываться такими вещами. К тому же на тебе оно будет смотреться гораздо лучше.

Нина покачала головой и, снова подойдя к Эмили, поправила на ней бретельки.

— Нет, — произнесла она наконец. — Я слишком сильно изменилась.

Эмили, взглянув мимо нее на собственное отражение в зеркале, увидела незнакомку. Оливково-зеленый шелк преобразил ее в совершенно другого человека. Она выгнула спину, выставив грудь вперед. Улыбнулась — и новый человек улыбнулся ей в ответ.

А рядом, кружась и покачиваясь, как бумажный пакетик, парящий на ветру, улыбалась Аврелия.

Мы сидим на пластиковых стульях, сгорбив спины, — две скобки по бокам детской кроватки. Наша принцесса поймана в сети, в клетку из шипастых прутьев, в куст терновника. Медицинские трубки обвивают ее, как виноградные лозы, а над крошечным тельцем нависает зловещего вида аппарат. Я все это ненавижу. Мне хочется вырвать шипы, разрубить трубки на куски, рассеять злые чары и унести мою девочку в безопасное место.

Вместо этого я свободной рукой массирую шею. Я просидела, скрючившись, несколько часов. Могла бы встать и размяться, но за неимением возможности сделать хоть что-то полезное, хоть чем-то помочь, я вижу в своей неудобной позе, в неподвижном сидении символический смысл. Это мое наказание, единственный способ искупить вину — малую толику вины, по крайней мере. Не двигаться, не есть, не пить, не мыться, ничего. Предаться неусыпному бдению.

В конце концов, когда боль в затекшем теле становится невыносимой, я слегка перемещаюсь на стуле — и чуть не падаю на пол от приступа тошноты.

По другую сторону детской кроватки мой муж начинает ерзать, лезет в карман, достает телефон и смотрит на экран.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Это с работы. Они едут на церемонию награждения.

Церемония награждения. Несколько дней назад вокруг этого события было столько шума, но сейчас я уже не могу вспомнить подробностей. Какая-то премия за вклад в развитие промышленности. Его компанию номинировали впервые. Он несколько месяцев с нетерпением ждал этого мероприятия. Предполагалось, что я пойду туда вместе с ним. Он даже купил мне платье — оливково-зеленое, шелковое, с высокой талией и длинной струящейся юбкой. Я воображаю себе, как оно сейчас бесполезно болтается дома в шкафу.

У него опять жужжит телефон. Он встает и идет в другой конец помещения. Кладет телефон на столик в углу. Возвращается. Опять садится на стул.

Нечего тут изображать, как ты расстроен, хочется мне сказать ему. Будут другие церемонии награждения. Когда все это закончится и наша девочка поправится, будет еще больше вечеринок, празднеств и шелковых платьев. А когда она немного подрастет, мы станем брать ее с собой. Ей понравится. Она будет сидеть у меня на коленях и улыбаться.

Вечеринки и платья… Да что со мной такое? Мне хочется ударить себя кулаком в лицо. Я погибаю от чувства вины, испытываю к себе отвращение.

Я ласково касаюсь дочкиной щечки — до боли нежной, — трогаю носик и горячий лоб. Провожу пальцем, обрисовывая контур ушка и гладкую бархатистую линию роста волос. Я прижимаюсь губами к ее виску и заглядываю в глаза, изучаю удивительный, ни с чем не сравнимый узор радужки. Все дети уникальны, бла-бла-бла, но я точно знаю, что моя дочь — действительно особенная. Доказательств не счесть, они повсюду — в том, как завиваются ее волосы, в шелковистости кожи и в невыразимой красоте глаз. Они глубокого, насыщенного шоколадного цвета с медовыми крапинками и золотистыми лучиками, а в правом таится сюрприз. Там над зрачком, чуть левее, есть ярко-голубое пятнышко, как лужица среди скал, оставленная за собой приливом. Я заметила его, когда дочери было шесть месяцев и обычный для новорожденных серо-голубой цвет глаз начинал меняться. Пятнышко осталось как печать, как знак того, что она особенная.

Ужас ледяными когтями впивается мне в живот. Я не могу ее потерять. Мое драгоценное чудо. Врачи говорят, все обойдется. Никогда не забуду их липкие пальцы на моем собственном теле — они хватали, тащили, давили, тыкали в меня. Это было в другой палате другой больницы далеко-далеко отсюда. Тогда врачи говорили, что я разбилась. Но они ошибались.

Я снова вижу машину. И дерево. Искореженный металл. Мои воспоминания — смертоносные бриллианты с острейшими гранями. Они режут меня, поэтому идет кровь. Но я им благодарна. Трепетно их храню. Я благодарна за все, что со мной случилось, потому что это привело меня сюда. Это привело меня к ней.

Я кладу голову на металлические перила детской кроватки и безмолвно повторяю свой обет. Я даю ей это обещание каждый день, с тех пор как она родилась.

Я обещаю любить тебя вечно. Обещаю всегда защищать. Я сделаю все ради твоей безопасности. И я никогда, никогда тебя не отпущу.

Глава двадцать четвертая. Скотт

Весь полет прошел для Скотта в страхе — он боялся визита в «Керенсию». Переживал, как встретит его Нина, что она ему скажет. Волновался, думая о том, насколько за время его отсутствия изменилась Аврелия и какие с ней могут возникнуть новые проблемы. Но больше всего его беспокоила Эмили. Скотт не сомневался — Нина сообщила бы ему, если бы у них с Эмили что-то не сложилось. Но все-таки Нина непредсказуема, мало ли что…

Он успокаивал себя тем, что с первого взгляда понял — в душе этой девушки можно читать, как в открытой книге. И он научился это делать, хоть и не сразу.

Поначалу прием сбил его с толку.

Когда машина въехала через ворота «Керенсии», Скотт наклонился вперед, вглядываясь с разинутым ртом в три фигурки — все в платьях для торжественных случаев, — застывшие на крыльце семейного особняка. Он чуть не расхохотался — что за представление? — но смех застрял у него в горле. Скотт заморгал, не веря своим глазам. Там была Нина, его жена, — тонкая, вся из острых углов, с волосами, светлыми, как лед, ни дать ни взять голливудская звезда в голубом платье без бретелек. А рядом с ней, словно призрак, стояла другая Нина — прежняя, та девушка, в которую он когда-то влюбился. С округлыми формами, нежная, веселая, полная жизни, в том самом оливково-зеленом платье, что он купил ей много лет назад. В платье, которое она при нем ни разу не надела. От нахлынувших воспоминаний стало трудно дышать.