Анна Чухлебова – Легкий способ завязать с сатанизмом (страница 9)

Так я думал, и ехал не глядя, и вписался криво в ограду, и подушка безопасности разбила мне нос, и ударила в грудь, и в больнице нужно было проверить, не сломал ли я ребра. И рентген просветил меня насквозь, и пока я лежал под жужжание, прозрачной стала и моя голова, и я наконец-то понял, что несчастье живет по законам сохранения энергии. Взять на себя несчастье – значит забрать его у мира, спасти других, предотвратить большую страшную беду. И Уля благословила меня как ровню, разделив со мной горе пополам.

Наука убивать

А ведь хорошо стрелять в человека. Уместиться за камнем, высунуть дуло, целиться. Обернуться на раскуроченный труп товарища – вот те крест, мясной друг, отомщу гадам. А он глядит последним глазом с половинки головы и знает: я убью их всех. Брат мой потерянный, до встречи в Вальгалле. Ночью я ловлю часового у сортира и вспарываю глотку, он благодарно хрипит – никчемная жизнь кончена, впереди свет. Тяжелое тело расслабляется, я кладу его на землю, липкий от крови и пота, запыхавшийся. Дальше резкая боль и тишина – ничего больше нет, но все не зря. Это жизнь, это смерть! И зачем мать отмазала меня? Минус шесть, плоскостопие, недовес – спустя десять лет плюс гастрит и боль в пояснице – лишь бы не грыжа.

Возвращаюсь в офис. Подрядчик увез товар в Самару вместо Саратова, а весь срам выгребать пришлось мне. Скучное, как учебник, совещание. Ну здравствуйте, эрекция. Закинул ногу на ногу под стеклянным столом, бумаг навалил, брови нахмурил – а что, даже солидно. Силами трех отделов решили, что дважды два – четыре, и, ощутив себя высокоэффективной командой профессионалов, разошлись.

Бабы из кабинета ускакали на конференцию по продажам. Меня оставили на хозяйстве. И не собираюсь пахать за всех. Завариваю чай, поглядываю в окно, открываю любимый порносайт. С шумом и грохотом врывается директриса, дородная тетка лет шестидесяти. Глядит на расстегнутые штаны, ухает, пучит глаза. Бешено вылетает. Остаток дня чувствую: вот-вот грянет, но тишина. В одиннадцать ночи сообщение: «Пиши по собственному. Две недели можешь не отрабатывать».

Пришел по привычке к началу рабочего дня, под смешки подписал бумаги, лицо делал бесстрастное, дескать, плевать мне на вас и контору вашу отсталую. Мерзко все равно, конечно. Решат еще куры эти, что у меня с женщинами проблема. А все прекрасно, это у женщин со мной плохо. Ладно, вышел из офиса и забыл. У старого парка зеленый тент, парочка БТР, басы из колонок. Наняться бы на службу по контракту. Убьешь кого-нибудь, и сразу спина прямее, голова чище, простая, точная, холодная ярость. А потом и дверь ногой в офис вышибить можно – продайте мне окна немецкие с тройными стеклопакетами. Пятнадцать штук, мне в дом новый. Вот бы запели все, даже директриса. Но не возьмут меня воевать, талант по глазам не разглядишь.

Неделя прошла что надо, отоспался, отъелся. Потом полез на сайт с вакансиями, резюме обновил, приписал стрессоустойчивость. О причинах увольнения скажу – мол, профессиональное развитие остановилось. Никаких вызовов, рутина одна. Я мужчина, без испытаний не могу. Позвали одни, вторые, третьи. Везде ерунда сплошная, то на процент голый работай, то ехать три часа по пробкам, то обещают перезвонить, а сами в небытие. Месяц спустя мать уши про – ела – «так и будешь без работы сидеть, лоб здоровый?».

Потом нашла мне дело. Пару лет назад умерла бабушка, продавать дом решили сейчас. А я и не против поехать, здесь хорошо, леса. Сколько помню, бабушка жила одна. Газа нет, но проходит трасса, по прикидкам мамы, тысяч триста можно выручить. В первую ночь не спал, скрипели ставни, все казалось, бабка по дому ходит. Отрубился днем, потом опять сквозняк, холодина, неясное движение. Потом привык, но все равно страшно. Интернет ловил только на пригорке, первое время каждый час бегал, свои объявления о продаже проверял. Прям на ветру читал, а сосед покрикивал с лавки:

– И кому дом твой кособокий нужен? Дурить народ только.

Дед построил дом, когда родился мой отец, тогда же посадил елку рядом. Ель оплела корнями участок, стены дома поехали, в паре мест расползлись глубокие трещины. Рубить елку дед не давал, потом и бабушка не стала трогать – память. В детстве казалось, ель такая высокая, что не видно макушку. Сейчас видно, но все равно огромная. Из нее бы мачту выстругать – и в кругосветное плавание, а она стоит тут, мешается.

С соседкой бабой Марусей я даже подружился. Жалела меня, подкармливала. А я ей воду из колодца носил. Как-то приехали к ней внучка с мужем из города. Баба Маруся позвала меня помочь:

– Свинью для внуков надумала резать, свежанины хоть поедим. Вадик наш городской, даром что начальник. Один не осилит.

А я на лапше голой месяц уже, как услышал про мясо, согласился. В тот день наконец должны приехать дом смотреть, ну ничего, дело нехитрое, управимся. Вадик мужик крупный, сразу видно, к делу подойдет серьезно. Пожали мы с ним руки, покурили, и в бой.

– Я держать, наверное, буду, тут сила нужна. Выпустим, она выскочит, навалюсь. Тут ты подскочишь и ножом в горло, как фашисту.

– Крепко держать будешь?

– Я борьбой все детство занимался, удержу.

Раздалось рычащее хрюканье, дверца свинарника заходила ходуном. Чует, гадина.

Вадик открыл щеколду. Показался мясистый, грязно-розовый пятачок.

– А у свиней зубы есть?

Вадик тряхнул головой, будто в ухо попала вода.

– Ты что, как трупы прячут, не знаешь? Кладешь свинье его, а потом только зубы от трупа остаются.

– Ух, зверь.

Свинья показала морду. Глаза горят, все рыло в щетине – прям как я с похмелья.

– А если фашисты – это мы?

– Да не ссы ты – какие ж мы фашисты! Мы добрые люди, мне жену с ребенком кормить надо.

Инстинкт охоты погнал Вадика, и он шагнул вперед с растопыренными руками. Свинья взвизгнула, выскочила и понеслась по двору, распугивая кур. Она была огромной. Вадик ринулся следом, намотали пару кругов. Я достал нож, принял боевую позу, выжидал. Наконец он с неуклюжей силой прыгнул на свинью. Она дернулась как только могла, но Вадик намертво придавил ее – не обманул. Нож крепко вошел в горло свиньи, пошла пузырящаяся, теплая кровь, пахнуло свежим мясом.

– Ты бить будешь? Она ж вырывается, собака! У меня весь бок онемел!

Лицо Вадика раскраснелось, по лбу лил пот. Я все еще держал нож в руке, свинья, отчаянно живая, визжала, вокруг полошились куры.

– А ну режь, мечтатель хренов! – ревел Вадик из последних сил.

Я подскочил и чиркнул свинью по горлу. На толстой коже разошлась красная змейка – царапина. Свинья взбрыкнула, опрокинула Вадика, сбила меня с ног, с отвратительным грохотом протаранила калитку и скрылась. Мы было двинулись в погоню, как раздался пронзительный скрип тормозов и тупой стук удара. Выбежали на дорогу, я споткнулся об отлетевший бампер, впопыхах чертыхнулся и похолодел. В кровавой луже, среди пены и сгустков, лежала наша с Вадиком свинья. Ее затылок стесало, мозги копошились в пробитом черепе. Меня стошнило, воздух вокруг испарился, глаза затянула первородная тьма.

Очнулся от запаха нашатыря, на влажной траве, под причитания бабы Маруси:

– Что же я, надо было Саньку звать. Он за бутылку водки режет так – порося и не пикнет.

Я тяжело поднялся и заметил, что след кровавой туши тянется назад во двор.

– Ну ничего, из мозгов зельц сварю. Желчный лопнул поди, кишки собаке скормлю, то-то пир будет.

– А машина где?

– Да смылись они, примета плохая – дом тут брать, говорят. Вадик поболтал немного, денежку с них выбил за причинение ущерба и смерть любимой скотины. В понедельник на рынок поеду за поросенком.

Я поплелся домой, рухнул и проспал до ночи. Вышел на крыльцо, нашел пакет с жареной свининой – тяжким трудом добытый ужин. Длинной черной тенью нависала старая ель. Я глядел на звезды, жевал холодное мясо и отчаянно хотел в город.

Сатанизм

Алистер Кроули

провел медовый месяц в Египте. На глазах у молодой жены в него вселился демон Айваз. Глаза Алистера остекленели, он стал говорить чужим страшным голосом. Жена сначала охуела, а потом записала за ним «Книгу Закона». Никто толком не знает, о чем эта книга, но на всякий случай все боятся и уважают.

В свой собственный медовый месяц мы разве что разожрались на all inclusive. Демоны моему мужу никаких истин не доверяли, только морочили иногда во сне, выдавая туманные фразочки на латыни. До этого мой муж семь лет был моим парнем,

А мой парень – сатанист,

такой взрослый, уже окончил университет. Я первокурсница и гляжу ему в рот, у него белый хвост, высокий лоб.

Он знал полторы фразы на санскрите и как-то раз напугал ими индуса. Писал хорошие стихи, с ходу мог прочесть лекцию о ритуалах ацтеков или наступательных операциях мировых войн. Я была сражена наповал.

Он вернулся в область к родителям, а в Ростов приезжал по выходным. Мы отвисали у его друзей, много бухали. Ебались, пока никого не было дома. Обычная юношеская любовь.

Как-то я приехала к нему, и мы пошли гулять. Там парк на месте кладбища, в бывшем склепе трансформаторная будка. Через дорогу старая больница, несколько зданий с эркерами на фасадах складываются в больничный двор. У детской инфекционки одноэтажный флигель без опознавательных знаков.

– Ты чувствуешь это?

Небо розовеет, закипают сумерки. Хочется открыть дверь и увидеть страшное. Остаться здесь навечно или бежать без оглядки. У флигеля даже воздух дрожит, реальность распадается. Мой парень сатанист говорит, что тут всегда так. Иногда он слышит за дверью мелодию.