Анна Чухлебова – Легкий способ завязать с сатанизмом (страница 8)

Год был очень, очень счастливый. Я хотел свозить ее на море, она не хотела море, и мы поехали в Кисловодск. В купе с нами папаша с сыночком лет трех, одинаковые глаза глазеют на Улю так, что хочется из жадности ее отобрать. Хоть натягивай простынь над нижней полкой, чтобы не пялились, кобелята. Уля поводов не давала, к ребенку была доброжелательна, но как-то с опаской, будто он может взорваться. На папашу и не смотрела, пока я не вышел по надобности. Вернувшись, увидел, как Уля с папашей глядят друг на друга неотрывно, замерев в неудобных позах, две гадюки, готовые к броску. Бросаются ли друг на друга змеи перед соитием? Ай, да черт с ним, пустое. Только вошел, и Уля меня оплела, и я забыл, и я снова стал целым солнцем, и вспомнил вот только сейчас, в белого карлика обращенный, все потерявший.

Сил у нее было мало-мало. Там, где я всегда поднимался сам, пусть и соленый, со сбившимся комками в груди воздухом, вдвоем нас тащил подъемник, вагончик качался над елками, хвойные волны пушились. Как смотрела на них Уля – будто надо запомнить, будто будет их рисовать! На вершине накрапывало и дуло, и стало так страшно, что Уля моя заболеет – и как я буду средь всей красоты без нее? Это ж глаза выкалывать впору, чтоб самому не видеть двоим предназначенного. Обнял крепко и все в макушку ее целовал, Уля сидела смирно, ручная, маленькая. На горизонте не то хребты, не то облака, что-то напомнили эти клубы ей, может, она чуть поежилась в объятьях моих и отправила меня за мороженым. Не замерзла совсем, это у меня зуб на зуб не попадал. Уже ночью в постели я клацал зубами, тепленькую Улю сжав, она терпела, но чуть я забылся храпом, выскользнула, разбудила.

Аппетит у Ули был волчий, мясо мы ели наравне, даром что во мне на треть больше веса. Как она впивалась острыми своими зубками в шашлык, словно крошечный заводик по переработке плоти в небытие. В какую черную дыру все проваливалось, куда? Ладно, животик немного круглел, она сама мне показывала, давала гладить.

– Кого ждете?

– Какашку!

И хохочет, артисточка моя изысканная, шутница изобретательная. Жаль только, что не прозрачная, так бы и глазел на ее желудок, омывающий кислотой добычу, на подвижный кишечник, пухнущую кровью матку. Впрочем, в этих рассуждениях я обманываюсь. Даже если б я ее видел насквозь, все равно б ничего не понял.

В Долине роз она ходила так долго и нюхала каждый цветочек, будто сроду цветов не видала. Бормотала под нос названия, читала с табличек, затем цокотала: Крисмас Уайт, Полар Стар, Глори Дэй. Отличать их друг от друга она, впрочем, не научилась и, когда на следующий день попыталась удивить меня, промахнулась три раза подряд. Всплеснула руками, надула губы, будто в дырявой ее голове виноваты сами цветы, небо, я. После весь день была тихой, будто мир умер, заснула у меня на груди. Утром плясала и хохотала – воистину воскресе, пока зачем-то не начала плакать.

Домой мы ехали спокойные и уставшие, в купе с парочкой сонных теток-курортниц. В Улиной радужке мелькнули треугольники Бештау, потом просто деревья, деревья, деревья, пока не упали веки, упали ветки, грянула буря, но Улин сон это не смутило.

Когда Уля рядом, это:

– свернуться калачиком в солнечном пятне абажура, за окном ночная метель, весь свет, который только и остался в мире, мой;

– нырнуть под пуховое одеяло на хрустящую от чистоты простынь, чувствовать, что бытие и я в нем правы;

– бросить камешек в воду и смотреть, как расходятся рябью круги в тишине. Над водой, причудливо выгнув шею, летит цапля.

И ведь год, год так было, пока однажды она не пришла ко мне такая не такая. На радужку глаза косил луч, радужка цвела, углы в ее теле светились, как угли.

– Нам надо поговорить.

Да будто обычно не надо, мы и так болтаем без продыху. Уля знает обо мне все. Как тонул в четырнадцать, потому что шел вперед, не умел плавать, а тут яма. Как школьный дружок включил «Гражданскую Оборону», и мы с ним поцеловались, и было щекотно, но как-то глупо. Как я спрятал игрушечный автомат в полой перегородке коммуналки, потому что хотел, чтоб он остался навечно. И теперь я думаю, что он до сих пор там, и, когда меня не станет, он все будет, будет, будет.

Если бы я знал о ней все, то, верно, сошел бы с ума:

– Да что ж ты такая грустная, Уля!

– Я не знаю. Нам нужно расстаться.

Как? Почему? Опустила глаза, молчит. Кричал, может – не помню, а она молчит, только слезинка щеку примяла. Да и сам я хорош. В мягкую ее светлую голову ткнулся, руками Улю заграбастал – может, хоть так не уйдет, прирастет ко мне? Наймемся в цирк уродцев, хоть мир посмотрим. Мужчина с красавицей, торчащей из груди. Платье фламенко надели б ей, губы накрасили. Только она все ворочается внутри объятий, ей пора идти, мне нужно отпускать.

Вечно буду помнить, как блеснул прощальной искрой ее длинный печальный глаз меж стремящихся друг к другу дверей лифта. Выл я так, будто она умерла, и лишь неделю спустя понял, что нет. Мыслью этой был счастлив, но счастлив неугомонно. Значит, еще есть возможности. Звонил, писал, в домофон пиликал. Не брала, не отвечала, съехала. Да объяснила бы хоть, а так – сквозь землю, будто прямо на небо. Но нет, бьется ее сердце, слышу, шумит благодарно кровь, разносит по телу жизнь.

А дальше я жил так, будто в меня бомбой попало и тело не держит форму само. Сгребаю его руками, пытаюсь сделать что-то обычное, а кишка из-под рук вываливается, скользкая, тело расползается, как все швы в нем разошлись. Не несчастье, прижизненное небытие – вот что случилось со мной. Годами небытие мерить будем? Так больше нечем! Впрочем, автопилот мой был умелым. Исполняющим обязанности души назначили рассудок. Тот легко проезжал повороты, вовремя просил дозаправки и обходился без серьезных аварий. Какая-то обычная Светочка, попавшаяся на пути, легко меня на себе женила. На работе выгорело повышение, а я сам стал как несгораемый шкаф, чуждый проблемам усталости. Светочка родила Яночку, улей супруга моя дорогая выбросила, я и пикнуть не успел, не то что гневно жужжать. Яночка росла хорошей девочкой, на диво, почти не болела, алела яблочным румянцем, в три года уже читала – во сколько же она стала меня ненавидеть? Возраст ее я высчитываю, с ходу так сроду не скажу. По плечо мне уже, ходит в школу. Светочка тоже куда-то ходит, все еще молода и красива, направо, налево, на все четыре стороны катиться пусть Светочка, но она не хочет катиться, она хочет возвращаться обратно. Я стал громко храпеть, Светочка это ненавидит, но спит под боком, потому что так правильно.

Сонная интрижка с тощей практиканткой – как тыкать мертвого жука палочкой, в надежде, что он очнется и улетит. Обещало ведь много, ан нет, обмануло. Праздник плоти, не духа, но хоть так, хоть что-то же. Нюх у Светочки каку охотничьей суки, глядела на меня подозрительно, а разбираться не стала. Режиссерша в нашей пьеске она, занавес опустится не раньше, чем она скажет. Практикантка сбежала практиковаться дальше, а я пару дней не мог понять, что со мной, пока не опознал в этом боль. Стрекозиная Улина порода догнала меня и распяла, незаслуженного светлого воскресения не пообещав.

И как-то дальше время катилось, была весна, прошло лето, стала и стоит осень. Первый красный листик меня под дых ударил, вот же, что-то меняется, щелкает конвейер, счастье и несчастье штампует, обычную жизнь. За продуктами жена все сама, а это вытолкала, отправила, как нашло на нее что-то. Тыкву на рынке понадобилось и что еще подвернется. Рынку я удивился и вспомнил, что я на юге, прилавки ломились, продавцы ломались, если пробовать торговаться, но я не пытался, куда еще, покупка – это и так событие. Ходил меж цветных горок, персики как живые, пройдись по шерстке, и замурчат, сладкие помидоры, пряный дурман василька, ушлые южане знают, что за Базилевсами прячутся обычные Васьки, и зовут баклажанного цвета траву именем сизых цветов. Средь этой одури я набрал полные руки, и даже развеселился, и тут поймал легкий переполох – про тыкву забыл, а и взять ее некуда, разве что в машину все сначала отнести. И я шел на парковку, и помахивал пакетами, и поймал взглядом паутинку в голубом воздухе, и вдохнул всей грудью, и улыбнулся, и встретил длинные печальные глаза пчелы моей, стрекозы. И ведь такая же острая, только светится теперь не изнутри, а насквозь, пергаментная, желтоватая, небесная. Катит коляску, да если б дитя внутри – рыжий мужик без ноги, с бородой, хмурится, командует: «Что встала, растяпа?». Уля глядит на меня, шмыгнула носом, уголки рта ползут вниз. Пакет в моих руках треснул, покатились на асфальт помидоры, кровяные тельца. Уля очнулась будто, двинула вперед коляску, красным соком брызнуло из-под колес, бородач разразился смехом. Уля зажмурилась на секунду и после тупо смотрела прямо, на взгляд мой не отвечала. Я стоял разоренный и смотрел ей в спину, и казалось, что под ее тонким пальто дрожат лопатки.

Я сел в машину и тупо уткнулся в руль лбом. Он был прохладный, пришли сумерки, может, прошли миллионы лет. В коляске, верно, тот самый вояка, на старых фото безбородый и с полным комплектом конечностей, но ведь время меняет людей. Да что за глупость замыслила Уля – пропалау меня, чтобы окончательно пропастьс ним! Подвиг ненужной святости – зарыть себя и рядышком, как случайных жертв, прикопать и меня, и наше счастье – и ради кого? Ради рыжего, что и здоровым ее колотил. И ведь сколько в него на войне стреляли, убить пытались, а попали в мою жизнь.