Анна Чухлебова – Легкий способ завязать с сатанизмом (страница 11)

Я шучу, потому что я веселый, но на самом деле мне страшно. Жизнь утекает, тухнет, портится. Не то чтобы до этого цвела, но все ж веселее. Подружка приходит в платьице беби-долл, ая думаю, что у меня когда-то было похожее. Снимать платье с нее не хочется, ничего не хочется. Хочется к маме в кровать. Той маме, которая меня знать не знает, с которой не виделись лет пятьдесят. Должно быть, умерла уже. Так ведь и я умер, чем черт не шутит.

Я автомат для существования, кроме неприятной органики и углекислого газа произвожу продукт, который поддерживает существование других. Усталой рукой вношу правки – доходы после нашего курса вырастут не на 30 процентов, а на 36,6. Я где-то читал, что люди отзывчивы к физиологически значимым цифрам. Замерим конверсию, тест. Я автомат для тестирования гипотез, я автомат для эффективности, я автомат с томатным соком, теплым, еще и густеет, бе.

Подружка снова тащит на йогу, и я иду, потому что я автомат для любви и потакания ей. Я особо не гнусь – не та конфигурация сборки, но в шавасане меня уносит дальше всех. В шавасане лето, и мне два года, и корова бьет меня копытом в лоб снова и снова, чтоб я проснулся, но я не просыпаюсь, и только удар длится вечность. Наверное, что-то пошло не так. Может, моя жизнь – это просто ад той маленькой девочки. Может, она была жутко злая. Может, я сам во всем виноват.

Я никогда не видел отца. Ни нынешнего, ни прошлого. Нынешняя мать мной гордится – а ну-ка, в Москве, а ну-ка, зарабатываю, а ну-ка, красавцем вырос. Подружка, правда, дура, но то ж не жена? Ты не женись, сынок, тридцать три – это ерунда. Обожди, обожги свое сердце любовью, когда ее встретишь. Так, конечно, не говорит, это я так пишу. Люблю, когда красиво, это все, что мне остается.

Одно из видений повело меня дальше. Я увидел свою мать пузатой, за стекло серванта воткнута моя фотокарточка, мать вяжет, мать пытается родить меня заново. Новая я была тоже девочка, долго же я там пробыл, раз это увидел – девять месяцев на вынос, пара-другая на скорбь. Или раньше? Да не все ли равно, жадный, что ли. О, наткнулся на календарик на стене. Год 1968-й, а значит, я родился в 1965-м. Мог бы внуков нянчить. А сестрица сейчас чуть старше пятидесяти. Если ее в коровник в детстве не пускали. Бьет копытом в лоб, возвращаюсь. Мура, прекрати!

Понятия не имею, что делать. Рассказал подружке, она говорит, что за то меня и любит, за фантазию, за необычность. Я ее люблю за жопу, но и это уже все равно.

Я должен найти мать. Как искать то, что привиделось? Смотреть дальше, вглубь, в воду. К черту класс йоги, все сам могу. Собака мордой вверх, собака мордой вниз, кошка брюхом влево, шавасана. Мать пузатая, мать сидит, я в серванте, новая девочка в животе. Сделать усилие воли и выскользнуть из дому. Так, дорога, полный грузовик, везут зерно. За ним! Деревенская деревня вокруг, ребятишки, босяки, не случилось нам поиграть. Бабка на лавке следит за мной взглядом – муть в глазах, она слепая. Дальше, вперед, за струйкой зерна, что сыплется из кузова. Вот, выезд. На табличке написано: «Бесстрашная».

Гугл говорит: «Станица в Отрадненском районе Краснодарского края». До ближайшей гостиницы ехать минут тридцать, от Москвы часов двадцать. В отпуск пустят через две недели. Набрешу всем про ретрит в горах.

Две недели жизни как в горячке. Подружка вздыхает и ждет, когда я уже вернусь. А я смогу вернуться не раньше, чем уеду. «Несносный, невыносимый, любимый», – сладко щебечет, заламывает крылья. Я не знаю, куда я и что я увижу, и взять тебя с собой не могу.

Думал гнать сутки не отрываясь. На деле часов через десять взвыл и ушел отдыхать в придорожный мотель. Там не спал, картонные стены, слышно и стон, и смех, по потолку всю ночь бегут фары. Белье грязное, даром что стираное. Стучалась женщина, соблазняла закрытую дверь, дышала, хрипела. Не открыл. Продрал глаза, выпил «3 в 1» – из фольгированного пакетика в пластиковый стакан, из стакана в мой бессонный рот. Хрустнул шеей, сел за руль, поехал.

По предгорью кружил пару лишних часов, табличка та же – не поменяли. Вышел, оставил машину, пошел пешком и тут понял, что никогда не видел дом. Зыркнет с лавки кто – так ведь даже спросить нечего. Шел вперед и ждал, когда в груди мелькнет смутное чувство узнавания. В груди было пусто. Здравствуй, Миша, ты поехал крышей. По деревне бредешь, смерть свою ищешь.

Уже в отеле пытался вспомнить дом, шавасана не шавасилась, а вот душу сгрызло отчаянье. Отрубило все, как мясо от мяса мясорубкой. Может, я вообще все испортил, и нельзя было приезжать. Если б это было мое место, разве б убило меня коровой? Что за смерть вообще такая идиотская? Не гусеница танка, не чих незнакомца – спонтанный гнев священного животного. Прежде был индусом и страшно налажал? Не хочу об этом ничего знать, я и с прошлой инкарнацией разобраться не в состоянии.

К утру стало ясно, что нужно ехать на кладбище, – ведь я помню свое лицо, маму, брата. За день смогу все обойти, кто-то да найдется. Сбрызнуть лицо водой, надеть кроссы, взять воду с собой – август, прощальный вздох лета. Та же табличка, та же деревня. Страшная деревня, «бес» не приставка, а второй корень. Кладбище на холме, на окраине, деревянный, в бирюзу крашенный, забор. Калитка закрывается на шпингалет.

Рысью рыскаю, вою волком. Заросло, но почти ухоженно. У самой ограды могилы с одинаковыми табличками без фото, судя по датам – старые старики из престарелого дома. Залихватский дядюшка – ясен-красен, спился. Добрая бабушка и еще одна добрая бабушка – разница в возрасте лет двадцать, наверное, мама с дочкой. Мальчик лет четырнадцати, уж этого не корова – кобыла, может. Маленькая девочка без фото – сколько, год? Нет, не я. Вперед и вперед, сквозь косточки, памятники, пение птиц.

Деревьев вокруг дуром, трава пожелтела, сверху чуть сыплет желтыми листьями. Слышно, как сыплет, слышно, как лист под ногою хрустит. Памятники – металл и камень, кресты – дерево. Расти, чтобы стать чьим-то крестом, – почти человеческая судьба. Не такое уж оно и маленькое, это кладбище. По главной аллее минуты за три пройдешь, но если идти вглубь и смотреть на каждого, не хватит и трех дней. Я хожу уже несколько часов, но все еще ничего не нашел. Шугнулся, когда зашевелилось, – венок на свежей могиле задрожал, а я встал, как по горло закопанный. То ящерица, ящерица. Зеленый дракончик.

Два дня сухих библиотечных поисков. Каталог в вашей библиотеке никакой, даже алфавита нет. Вместо книжек – одни корешки. Но я двигаюсь дальше и дальше, заведенный моторчик, поезд по шпалам. К третьему дню есть подозреваемые – двухлетка и бабушка, по годам, мама. Ребенок без фото, мать уже в возрасте – ничего не понятно. Смущают даты, девочка лет на пять меня младше, ну, я так думаю. На чувство не полагаюсь, нет никакого чувства. Отрубило, отрезало.

В конце главной аллеи высокая береза. Их тут почти не водится, я видел только парочку мелких. Чуть левее движение – ящерица? Нет, спина. Наспех стряпаю ложь, полуправду: отсюда мой отец, фамилия пусть будет Иванов, ищу вот – не знаете, что да как? Подхожу ближе, старик, лет восемьдесят, не младше. Он не глядит на меня, глядит на памятник. На табличке фото из серванта. Я знаю, мой отец – он.

Собака

Ты не пишешь мне тринадцатый месяц, моя маленькая, заблудшая любовь, с конопушками, пухлой, вечно обветренной нижней губой, перепаханной родами вагиной. Все что угодно ближе тебя, Северный полюс ближе тебя, Господь наш Бог ближе тебя, а ты так далеко, будто тебя и вовсе нет. Ты не пишешь мне тринадцатый месяц, но пишешь сегодня, пишешь вот так вот, вдруг, пишешь. Вот что ты пишешь:

«Приезжай, пожалуйста, прямо сейчас. Умерла Лона, у меня на руках Соня, Боря в командировке еще неделю. Мама в ковидке, папа опять в дурдоме. Соне три месяца, Лона лежит в коридоре, я накрыла ей морду какой-то тряпкой, у меня даже тряпки нормальной нет, чтобы накрыть ее всю. Женя, золотце, приезжай, пожалуйста, поскорее. Захвати лопату. Возьми мешок».

Звала бы ты меня золотцем, пока была рядом. Так нет же, вечно я тебе лишь медяк завалящий. Тебе детей надо, тебе крепких рук надо. Жму тебя своими тонкими, всей своей дурью жму. Тебе все мало, а тут Боря, чертов, ебаный Боря. И вот я стою с кухонным ножом под его подъездом, он спрашивает:

– Вам чего?

– Сдохни, Боря, – это мысли, вслух: – Ничего.

Мой бестолковый нож упокоился в речке. Не битый ножом Боря, конечно, выжил. Ты пригласила меня на свадьбу, выжратого и не помню. Губы твоей сестры, блевань в реку, салют. После медового месяца ты позвала меня в гости, и мы поебались в последний раз. Ты сказала, что я лучше, чем Боря. Мелкий твой, пипочкой, нос щекотал мое ухо.

А потом ты пропала, переехала, заплутала. В сообщении – твой новый адрес. Ехать на такси – к черту на рога. Какой-то новый район на отшибе. Лопаты у меня нет – на рынок!

– Здрасьте! Нужна лопата, чтоб копать по снегу.

– Много копать?

– А сколько весит стаффорд?

Тянет лопату квелый усатый мужик. Бодрый седой везет меня на улицу Ньютона. В метель такси стоит как мои штаны. Там малоэтажки, поля, гипермаркет, лес. Дешевые квартиры, дешевле только твое сжавшееся очко. Постучала бы в дверь, попросила б соседа, уязвимая женщина, молодая мать. Нет, говорить с людьми никогда нельзя, никогда никого просить нельзя. Спасибо тебе, что ты такая кретинка, спасибо тебе, что ты есть.