Анна Чернышева – Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2 (страница 8)

В большой комнате стоял деревянный шкаф, сундук и прялка. Она видела такие в имении у родителей, на них прислуга пряла шерстяные нити, из которых потом вязались тёплые носки, шарфы и шапки для зимы. Вдоль двух стен тянулись деревянные лавки, прикрытые цветастыми покрывалами. Над окнами на верёвочках висели белые занавески. В целом, на самом деле, было уютно. В углу Варенька заметила красный угол с иконами и наскоро перекрестилась.

Выйдя в кухню, уселась у печки и придвинула поближе лохань с Лидочкой, чтобы тепло шло и на неё. Сидела на неудобном стуле и рассматривала кухню. Здесь тоже вдоль стены были прибиты лавки, стол стоял в углу, вокруг него – три стула. На белой скатерти возвышался пыльный латунный самовар.

Если бы Варенька хорошо знала деревенский быт, то поняла бы, что дом Федоры выглядел как жилище зажиточного крестьянина. Помимо рукастой хозяйки тут чувствовался хороший, по меркам простого человека, достаток. Изба не была одной большой комнатой, как в других семьях. Кто-то хозяйственный старательно отгородил и комнатку, и кухню, создавая необходимое уединение. Обилие салфеточек, половичков, покрывал и накидушек придавало уют, на окнах стояли керосинки и свечи в подсвечниках, на стенах – лубяные картинки. На печке красовался чугунный утюг, в углу стояли два деревянных корыта. В другом углу – метла, совочек и ведро.

Сонные Варины мысли прервал стук двери и Федора, которая в фартуке несла съестное. Прошла к столу, вывалила на него четыре вареные картофелины, ломоть хлеба и два пирожка. Затем опять метнулась в сени, а оттуда на улицу. Не было её минут пять, после чего опять раздались скорые шаги и у них на кухне появились два ведра с водой. Варенька лениво следила за перемещениями Федоры, привычно отдавая заботу о себе в чужие руки.

Хозяйка разделась и пошла доставать из печки первые угольки. Ловко нагребла их в совочек и оставила покуда возле заслонки. Потом подвинула пузатый самовар к окну, смахнула с него пыль мокрой тряпочкой и налила воды. В центре у металлического монстра была большая железная труба и Варя с удивлением увидела, что туда, оказывается, можно закладывать дрова и уголь. Тонкой лучинкой Федора ловко орудовала внутри, пока там не разгорелся огонь. Убедившись, что щепки горят ровно, она надела сверху трубу и вывела её в окно. Присела у стола, вздохнула.

– Федорушка, а где я могу руки помыть? – негромко спросила у неё Варя. Чувствовала себя здесь чужой и не к месту.

– Пойдёмте, я вам полью, а вы мне, – встрепенулась Федора. Налила в таз ледяной воды из ведра и сунула в руки кусок коричневого странно пахнущего мыла. – Только воды горячей нет, придётся так умываться.

Она полила Варе на руки, и та мужественно стерпела, и даже ополоснула лицо. После этого ей пришлось тоже полить на руки Федоре, и та также умылась ледяной водой. Лицо и кисти горели от непривычного холода, но Варенька смолчала.

Запах горелых дров наполнил комнату, тяга была плохая. Федора достала две глиняные миски, сполоснула их над тем же тазом и поставила на стол. Молча разделила между ними хлеб, пирожки и картофель и Варя тут же впилась белыми зубами в кисловатый ржаной кусок. Её компаньонка чистила ногтями кожуру с картофеля, и Варя последовала её примеру.

К моменту, когда они уничтожили все скудные припасы, самовар ещё не нагрелся. Они сидели в темноте, две женщины одной эпохи, но совершенно разные по воспитанию, привычкам и достатку, и молчали. Слов было не нужно. Варенька верила, что она здесь ненадолго. Федора думала, что же делать дальше.

– Федора, а почему ты живёшь одна? – осмелилась спросить притихшая барыня.

– Потому что одна… Детей Бог не дал, а мужа на войну забрали, – грустно вздохнула Федора. – Хороший у меня муж был, заботливый. Вон какую избу нам справил. Да не успел толком пожить в ней…

Варенька молчала. Что говорить в таких случаях – она не знала. Но какого это – вдруг оказаться одной, без мужа – понимала очень хорошо. Неожиданно почувствовала прилив чувств и вскочила, порывисто обняв Федору:

– Спасибо тебе, что не бросила нас, – и зарыдала, зарывшись лицом в пахнущий мылом Федорин платок. Та не выдержала и тоже разревелась, обняв барыню. Они обе по-бабьи завыли, уткнувшись лицами друг в друга. Тут же к ним присоединилась и Лидочка – и стало понятно, что жизнь продолжается. Кто-то из них хотел есть, кто-то пить, и все они очень устали за этот длинный день. Пришла пора ухаживать за младенцем и ложиться спать.

***

– Привет, Феодора Захарна, – услышала Варенька сквозь сон зычный деревенский говор. Кто-то громкоголосый зашёл с сеней и громко потопал по кухне. На гостью шикнули, и та ойкнула:

– Ой, а откуда у тебя люлька-то? Неужто на старость лет народився кто?

– Ты с ума сошла что ли, Петровна, куды мне родить? Это внучка моя, – сообщила довольная Федора.

– Кака така внучка? У тя ж дитёв не было никогда? – удивилась пришелица.

– Так-то родных не было, а теперь есть. Дочка у меня и внучка, – похвасталась Федора и чем-то загремела на кухне. – Вчера только вернулись с города. Нашла я их там, Петровна, да к себе привела. Пусть будут мне приёмными, не всё же одной куковать. А и ей хорошо, сложные нынче времена, с дитём-то одной.

– Аа, поняла. Чёт я не замечала у тебя сердобольности-то. А дочка-то где?

– Спит ещё, устала, болезная. Всю ночь добирались, вот и умаялись они с младенцем.

Варенька лежала тихо-тихо и прислушивалась к разговору. Федорин рассказ мысленно одобрила, ей самой в голову не приходило, как её прислужница будет объяснять их с Лидочкой появление. Ей срочно понадобилось в туалет, а ещё грудь разрывало от молока, и она чувствовала, что ребёнок сейчас заплачет. Поэтому встала, накинув на плечи пуховый платок, и, как была в нательной сорочке, вышла на кухню. Привести себя в порядок было нечем, всё самое важное – вода – находилась на кухне.

– Здрасссьте, – протяжно бросила в её сторону дородная старуха в каком-то сером тряпье. Варенька смерила её взглядом с ног до головы и поморщилась. Та была неопрятна и сразу не понравилась девушке. Серая юбка не прикрывала потрёпанные чёрные сапоги со сбитыми носами, а поверх бесформенной кофты старуха была крест-накрест перевязана свалявшимся пуховым платком.

Посреди кухни на потолочном крючке висела нарядная люлька, которую Федора покачивала и сновала между самоваром и столом.

– Здравствуйте, – обронила Варенька и обратилась к Федоре: – Где я могу привести себя в порядок? И нужно сделать утренний туалет.

Федора подхватила её под локоть и повела в сени, откуда указала на приземистый деревянный домик в самом конце участка. Вслед им неслось фырканье: «Туааалеет! Надо же…»

– Вон там нужник, а умыться я вам с самовара налью. Вы при ней лучше помалкивайте, Варвара Александровна, она известная сплетница. Вы и по-нашему говорить не умеете, и манеры имеете. Поэтому лучше не показываться на глаза, – жарко шептала Федора, пока Варенька дрожала от холода и переминалась с ноги на ногу, спеша в нужник. Потом отодрала от себя крестьянку и припустилась к деревянному чуду.

Потянув на себя деревянную дверь, отшатнулась. Нужник представлял собой деревянную будку, как у постового в городе, с дыркой в полу. Запах стоял отвратительный. Но с ночи в туалет хотелось невероятно, поэтому пришлось пересилить себя и воспользоваться теми удобствами, которые имелись.

Когда Варенька вернулась в избу, утренней гостьи там уже не было. Феодора качала на руках Лидочку, которая плакала и тянула ручки к ней ручки. Варя перехватила дочку и приложила к груди. Села на лавку и попыталась откинуться на стенку, но спине было неудобно. Приходилось ёрзать.

– Выпроводила я Петровну, а то начала вынюхивать про вас, – пояснила хозяйка избы. – Я ей свою корову для сохранности отдавала, теперь она мне продуктов должна. Вот и принесла муки да яиц со сметаной. Сейчас быстренько оладушков наделаю, вот и позавтракаем.

Федора разговаривала и одновременно разбивала яйца в деревянную миску, размешивала ложкой, добавляла муку, сметану. В окна уютно заглядывало солнце, ещё не успевшее подняться высоко. События вчерашнего дня казались дурным сном. Варе очень хотелось чего-нибудь сладкого, но спросить у Федоры она робела. Покормив Лидочку, она уложила её обратно в люльку и спросила, во что она может одеться. Смены одежды из дома она не захватила. И вообще, надо было брать продукты да сахар, а не фотографии да хрустальные безделицы. Дура.

– Вам лучше из избы, Варвара Александровна, не выходить. В селе неспокойно, власть сменилась. Коли прознают, что у меня барыня живёт, так худо нам всем будет. Вы схоронитесь, а потом поглядим, что и как…

Но у Вари были другие планы. Она устала сидеть взаперти да хорониться. Она молода, вся жизнь ещё впереди. Да пусть бы лучше в крестьянки записаться, чем бояться всех, кто по улицам ходит!

– Нет, Федорушка. Ты мне дай одежды да научи, чего обычно крестьянки делают. Я не могу уже дома сидеть, я жить хочу. Гулять по лесу, дышать воздухом. Ты сказала же этой… Петровне, что я дочка твоя. Так ты скажи, что я образованная, потому что при барском доме прислуживала, да с хозяйскими дочками обучалась. Вон у Пушкина барышня тоже крестьянкой притворялась, разве я не смогу? А я тебе помогать буду, ты только научи…