Анна Чернышева – Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2 (страница 10)

– Тоже Зеленина, ирод ты этакий, – рассердилась Феодора, наконец уловив истинную причину прихода мужиков и почувствовав угрозу. – Я ж тебе уже говорила, доча это моя!

– Нуну, – пробормотал Анисим. – Да откуда у тебя дочь-то? Ты ж безмужняя? Нагуляла?

– А вот и нагуляла! – с вызовом произнесла Федора. – Нельзя что ли? Теперь другая власть, теперь это можно!

– Так ты, это, Захарна, лет пятнадцать назад её нагуляла-то, – хохотнул Анисим. – Тогда власть другая была! Не верю я тебе, Феодора. Ну-ка рассказывай, откуда барышню притащила?

– Да не барышня она! Я когда с Гавриловыми в город ездила, у меня там любовь была, – потупила взгляд Федора. – Ну, и родила там же… Барыня как узнала, пожалела меня, не стала прогонять. И дочку помогла пристроить к своим друзьям. Она у них там росла на кухне, среди дворовой прислуги. И с дитями барскими игралась. Поэтому и манерам обучена.

Варя не могла понять, сочиняла ли Федора на ходу или заранее заготовила эту легенду, но чувствовала невольное восхищение к своей спасительнице. Что значило женщине за сорок, такой, как Федора, крестьянке, признаться, что согрешила и прижила незаконное дитя, девушка знала не понаслышке. В её кругах это тоже порицалось, поэтому Варя оценила, чем жертвовала ради неё опекунша.

– Так и запишем…. Незаконная дочь скольки лет от роду? – повернулся Анисим к молодой матери.

– Осьмнадцати, – чуть слышно ответила Варенька. Она потупила глаза и изо всех сил делала вид, что она ничем непримечательная убогая незаконнорожденная крестьянка.

– Итак, Зеленина Варвара Александровна, осьмнадцати лет… – диктовал он писарю. – А почему Александровна?

– Ну дык… Сашкою звали моего полюбовника-то, – осмелела Феодора и будто бы сетовала на недогадливость Анисима.

– Угу. А дитё чьё? Варварино или опять твоё, Феодора? – озорно ухмыльнулся мужик. Он закинул в рот последнюю луковицу и теперь от него несло непередаваемым ароматом из лука, немытого тела и вчерашнего перегара.

– Моё, – пискнула Варенька. Потом прочистила горло и сказала уже громче: – Зеленина Лидия Ивановна, шести месяцев от роду.

– Тоже Зеленина? И эта тоже, что ли, незаконная? – грозно рыкнул Анисим и аж привстал.

– Тоже, – потупилась Варенька.

– Вы меня тут что, за дурака держите?! – продолжал греметь мужик, нависая над столом. – От одной несёт барскими замашками, а другая всю жизнь им жопы подтирала! Думаете, я вам поверю? Да ты, Феодора, ни в жисть ни с кем из деревенских не гуляла, а тут дочку нагулянную мне подсунуть хочешь? Врёшь, не уйдёшь! Я на тебя в город напишу, они пришлют своих комиссаров и быстро вытрясут, кто есть кто! Развели мне тут белую кость!

– А ты мне тут не ори, Анисим, вон дитя разбудил! А ну, пшёл отсюдова! Брысь из моей избы, пришёл тут, разорался! Какая мы тебе кость?! Совсем ума лишился? Да отправляй ты куда хочешь, я всем расскажу, какую ты тут канитель развёл! – не на шутку разгневанная Федора выталкивала комиссию из дома под рёв разбуженной Лидочки.

Варенька схватила дочку на руки, качала, но уединиться в спальне боялась, пока все не уйдут.

– Вы чего мне тут удумали, ссильничать девку? Знаю я, чаво вы припёрлись! Думали, раз безмужняя, так и ничейная?! Не дам я Варьку в обиду, не на ту напали! – продолжала греметь Федора. – Ишь, припёрлись, да ещё пожрать сподобился! И не стыдно тебе, Анисим? Вот до мамки твоей дойду, она тебе всыпет!

Громкоголосая хозяйка вытолкала непрошеных гостей за дверь и тяжело привалилась к косяку двери.

– Беда, Варварушка, ой, беда, – простонала она. – Надо что-то думать, не зря вон припёрлись. Докопаются до вас, кто вы такая, и что тогда будет? И с Лидочкой?

Варя молчала. Кормила дочь грудью, а та хваталась второй ручкой за ворот, шарила по второй груди, хулиганила. Голова соображала, как лучше поступить. Уйти, ночью, покуда все спят. Но куда пойти? У неё ни денег, ни ценностей, которые можно продать. Есть серебряные подсвечники, которые можно продать, но хватит ли ей для того, чтобы устроиться на новом месте? И сколько они вообще сейчас стоят?

Барыня никогда раньше не держала в руках большие деньги. То, что давал папенька на мороженое да булочки на прогулке – не в счёт. Не знала ни цен, ни правил. Всегда ей всё готовое приносили слуги, а все желания выполнял отец. Папенька, где ты, что с тобой?

А если попробовать вернуться в отчий дом, в Хвалынск? Но где гарантии того, что его тоже не разграбили, как имение Гавриловых? И приедет она с новорожденной дочкой к руинам да пепелищу…

Где сейчас могут быть её муж и его родители, она даже не представляла. Лелеяла тайную надежду, что приедут проведать в имение, да разыщут её… Но надежды было мало.

– Ничего, Федора, что-нибудь придумаем. Ты раньше времени не городи, может быть, пронесёт ещё. А не выйдет – сбегу куда-нибудь. Где-нибудь и мне на этом свете место найдётся… – Варенька вздохнула и посадила дочь на коленки. Та тянулась к куску хлеба, что лежал на столе с неоконченным завтраком, и мать машинально сунула ей в его в руку. Лидочка взвизгнула от удовольствия и тут же обслюнявила кулачок с зажатым сокровищем.

– Я пойду у бабок еще поспрошаю, что за сельсовет такой и что они хотят, – с надеждой произнесла Федора, прибирая со стола. Есть никому не хотелось. – Давайте дитё мне, а сами пойдите воды натаскайте. Пусть видят, что мы их не боимся.

Варенька встала, отряхнула свою бессменную юбку, расправила плечи и вышла в сени. Там схватила два ведра и с гордо поднятой головой вышла на улицу. До колодца было идти совсем ничего – через два дома. За околицей никого не было, и девушка незаметно выдохнула.

Набрав воды у колодца со скрипучим воротом, пошла обратно, старательно выпрямляя спину, чтобы распределить нагрузку. Уже привыкла за месяц к этой работе, и шла споро, почти не раскачивая вёдра. Под самым забором Федориного дома увидела фигуру, тут же отделившуюся от досок. Это был тот самый мужик, что предлагал ей прогуляться в лес. Привычка сохранять самообладание не подвела – Варенька и бровью не повела, что узнала.

Мужик же, пристроившись чуть позади неё, нашёптывал:

– Что, потаскуха городская, нос воротишь? Ты у меня смотри, на тебя подозрения есть. Иван-то Евдокимов сын зимой толковал про барыньку, что в доме Гавриловых жила. Не ты ли случаем? Вас, белоручек, издалека видать. Ишь, как нос задрала! Мы на тебя управу найдём, – жарко дышал ей в шею и неприятно шевелил волоски.

Варвара, не разворачиваясь, шикнула на него:

– А ну пошёл вон отсюдова! Не видишь, воду несу – оболью ненароком! – угрожающе пихнула в его сторону ведром. – А не угомонишься, пойду на тебя в сельсовет жаловаться. Не смог нормально бабы добиться, к мужикам поныть пошёл? Да на тебя, на такого убогого, ни одна баба не взглянет! У, чёрт!

Старательно копировала словечки, что слышала от Федоры. А у самой сердечко трепыхалось, как подбитая птица. Замирала и ждала, что скажет в ответ.

– Ну, ссссука, поплачешь ты ещё, – выругался тот и сплюнул себе под ноги. Спиной почуяла – отстал. Не оглядываясь, зашла в дом и, поставив вёдра в сенях, оперлась на стену. Ноги не держали.

На глаза навернулись слёзы, стало жаль себя. «Господи, за что мне это? Где моё место? Почему меня отовсюду гонят? Где моя жизнь?» Глотала солёные слёзы, заглушала рыдания – не хотела быть обнаруженной. Не любила, чтобы кто-то видел её в минуты слабости.

Успокоившись, одёрнула юбку, вытерла слёзы тыльной стороной руки и толкнула дверь в избу. Решилась.

– Федорушка, мне уехать придётся. Не отстанут они, – неопределённо махнула рукой в сторону улицы. – Им этот, с речки, про меня рассказал. Сказал, что Иван спьяну проболтался, что в поместье барыня живёт, вот он и сказал им, что это я.

– Да куда ж вы поедете-то, Варвара Александровна? – всплеснула руками Федора. – Да и денег у вас нет.

– Я в Самару поеду, искать Толенькиных родителей. И там папенькины друзья живут, я некоторых знаю. Попрошу у них помощи. Только Лидочку мне придётся здесь оставить, неизвестно, что меня там ждёт. Ты сможешь за ней присмотреть? – не просила, а практически приказывала Федоре. Знала, что та не откажет – больно уж привязалась к девочке, жизни без неё не мыслила. И у Вареньки теперь были развязаны руки.

– Да уж конечно, вам её тащить с собой не стоит. Может, оно и к лучшему. Ребёнка, чай, не тронут. А вы схоронитесь, пока здесь не уляжется, да и вернётесь потом. А за Лидочкой я как за родной присмотрю, папеньку-то её я вынянчила, она мне как внучка, – бормотала Федора, комкая на груди платок. Впервые она показалась Вареньке постаревшей и какой-то беззащитной. Будто Варя выросла и стала наконец взрослой, а её прислужница сгорбилась, уменьшилась в размере и стала немного беспомощной.

Варя прошла в комнату, чтобы сложить в узелок смену белья, подсвечники с барского дома, фотографию мужа. Туда же убрала обручальное кольцо, снятое с пальца. «В. от А. 1917» было выгравировано на обратной стороне. Это был один из двух подарков от Толеньки на свадьбу. Второй – золотой медальон с фотографией её и супруга – она носила на шее не снимая. Его она поглубже запрятала под блузку и прикрыла шею платком. Если потеряет узелок – то хотя бы медальон останется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».