Анна Чернова – Измена. Пепел сломленной любви (страница 2)

— Ты всегда была гордой, Юль, — кидает он на прощание. — Только помни: гордость не кормит.

— А ты помни: совесть — не продаётся. Хотя в твоём случае… — Я замолкаю. Не стоит. Он не услышит.

Никогда не слышал.

Он выходит, а я сижу. Минуту. Десять. Час. Не помню. Да и неважно это.

Потом беру сумку и ухожу навсегда.

— Юлька, зайка моя, ну зачем ты? Останься у меня хотя бы на пару недель, — уговаривает Тоня, прижимая меня к себе, пока водитель грузит в багажник коробки с книгами, старыми вещами и любимой кружкой с велосипедом и надписью Нью-Йорк.

— Нет, Тонь. Мне надо уехать. Подальше. — Я сглатываю ком. — Здесь всё… напоминает о том, что произошло.

И это правда.

Каждый перекрёсток, каждая улица в этом городе пахнет им. Его парфюмом. Его предательством.

И даже кафе за углом, где мы когда-то делали вид, что всё хорошо, теперь режет по глазам.

Я больше не хочу делать вид, что я в порядке. Не хочу себе врать.

Мама встречает меня на вокзале.

Вижу, как она пытается не плакать. Как ей хочется сказать: «Я же говорила». Но она не говорит. Просто гладит по голове, как в детстве, и шепчет:

— Доченька… Ты теперь дома… Отдохни. Всё наладится.

Я киваю, а сама думаю — не надо, мам. Не надо обещать.

Просто позволь мне быть несчастной сейчас.

Пусть родная земля вытянет из меня эту боль.

Удивительно хорошо спится дома. Просыпаюсь с рассветом и выхожу в сад.

Солнце еще не слепит глаза, а воздух пахнет клубникой и мокрой землёй.

Хожу босиком по росе, в ночнушке и маминой вязаной кофте и впервые за много недель дышу.

Трава во дворе не кошена, иду по ней по всему участку. Как же давно я здесь не была. Совсем забыла, какой сладкий воздух здесь!

Дохожу до сарая и вижу за ним выглядывающие ветки зеленых кустов с красными ягодами.

Ух ты, малинник совсем зарос! Стал диким и колючим, совсем как я сейчас.

Не думаю, что делаю. Просто руки сами тянутся к веткам, а потом вырывают из-под них колючий осот и другие сорняки.

Вот как я вырву из сердца своё горе. С корнями.

Пусть лучше болят ссадины от колючек на руках, чем кровоточит преданное сердце…

— Дочка! Юляш, ты чего удумала? - мамин голос, полный беспокойства, вырывает меня из транса, в который я погрузилась, выдирая непослушные сорняки.

Поворачиваюсь к маме, держа в руках стебли крапивы. Руки горят огнем, ссадины печет.

— Бросай траву, быстро в дом! - командует мама. - Смотри, все руки в крови, ночнушка порвалась.

Разжимаю пальцы и позволяю сорнякам упасть возле ног, молча плетусь за мамой.

Она усаживает меня посреди кухни на стул, наливает в тазик теплой воды и ставит передо мной.

— Еще не хватало воспаление легких получить! Ты чего удумала босой по земле холодной ходить? - ругает она, но в ее голосе нет злобы, только любовь и забота.

Послушно опускаю ноги в теплую воду и понимаю, что оказывается жутко замерзла.

А когда мама начинает промывать и обрабатывать перекисью мои израненные руки, начинаю беззвучно плакать.

Мне больно. Ужасно больно, но не от царапин, а от осознания того, что меня предали и выбросили, как старую ненужную вещь.

— Поплачь, поплачь, родимая, слезы всю черноту смоют с сердца. Потом легче будет, вот увидишь, - шепчет мама, прижав мою голову к своей пышной груди.

Вдыхаю ее запах : печеной сдобы и чабреца, и плачу еще сильнее…теперь уже от облегчения, что меня понимают, от уверенности, что меня поддержат и не предадут больше.

Глава 3

Почти неделю я не навещала малинник. Ссадины и царапины оказались на удивление долго защивающими и болючими.

Каждый день гуляю по участку, помогаю маме с огородом, но за сарай не захожу, хотя тянет туда неимоверно.

В воскресенье не выдерживаю и прямо с утра топаю в дальний конец участка.

Малина встречает колючим молчанием. За неделю дождей кусты заросли так, будто сами решили закрыться от мира. Как и я. Колючие, непролазные, вьются, сплетаются, запутывают, будто в шепоте между листьями прячется тайна — и боль, и ответ на неё.

— Ну что, сегодня я тебя победю, как говорят, - бормочу себе под нос.

Сегодня я пришла с оружием - секатор в моих руках молча и грозно поблескивает на солнце.

Хотя если честно, я не знаю, кого собираюсь побеждать. Себя, малину или тишину внутри. Трясу головой и решительно шагаю в чащу.

Хлыщ! И на тонкой коже запястья выступает тонкой красной дорожкой кровь от колючки.

Хорошо. Так надо.

Это как дышать. Как снова почувствовать, что я — не тень и не обрывок чье-то жизни.

Что я жива.

— Юлька, да надень ты хоть перчатки, господи! - слышу сзади мамин крик.

Я киваю, улыбаюсь, а сама снова лезу руками в куст.

Хочу чувствовать боль. Каждую царапину. Потому что хуже, чем там, внутри, всё равно не будет.

Проходит неделя или две. Я не смотрю в календарь, а телефон отключила. На своей рабочей страничке дизайнера интерьеров написала объявление о том, что временно не принимаю заказы. Электронные письма тоже не читаю.

Меня нет. Прежней меня, Юлии Собиной, успешного дизайнера и образцовой жены, нет.

Тоня знает мамин номер, а до остальных людей мне дела нет.

У меня сейчас совершенно другая жизнь.

Утром — тёплый чай и старая рубашка отца. Потом — сапоги по щиколотку в сырой глине, ломаю спину над грядками, укрощая кусты с малиной. Выдираю сорняки — и с каждым корнем будто вытаскиваю из себя память.

О нём.

О ней.

О том, что не смогла удержать. Не только мужчину, но и малыша.

Моего малыша…

Сердце щемит, но я не плачу. Плач — это для тех, у кого остались силы. А у меня теперь только руки. И они работают.

Однажды вечером прислоняюсь спиной к сараю и сползаю по стенке на траву.

Мои пальцы — в ссадинах, ногти — в грязи, волосы взмокли под косынкой. Не говорю уже про отваливающуюся поясницу. Но глядя на идеально ровные ряды подвязанной к палкам малины, между которыми лишь черная взрыхленная земля без единого намека на сорняк, у меня на душе легкость.

Как будто раскаленный обруч с острыми шипами больше не сжимает грудную клетку. Как будто мешок с неподъемными валунами больше не давит на плечи.