Анна Богданова – Сухарь (страница 8)
Конечно, семейная жизнь – это не безмятежное существование в Эдеме. Были и горести, и неприятности, и непонимания, которые положить бы в коробку, убрать на дальнюю полку да навсегда забыть. И спорили, и кричали, и стучали кулаком по столу, отстаивая свои точки зрения. Сердились, обижались. Но никогда не произносили слов, за которые потом было бы стыдно. Это спасало. Оскорбить просто, но как с этим жить? Хоть тысячу раз повинись, а из памяти не сотрёшь.
Через несколько дней после похорон, преисполненная гнева на несправедливую и невосполнимую болезненную утрату, она сняла с полки фарфоровую фигурку Святого Николая и спрятала её в ящик комода. А вместе с ней и радость от того, что сама она ещё жива…
Глория заправляет кровать, принимает освежающий душ и не спеша готовит немудрёный завтрак. Были в её жизни другие времена и другие привычки. Она тоже была другая. Проснувшись раньше всех, с удовольствием порхала по кухне, виртуозно управляясь с миксером и кофемолкой, с духовкой и ножом, будто у неё четыре руки. Сейчас уже не порхает. Сидя за столиком у большого окна, выглядит такой одинокой, как будто она единственный житель на затерянной планете.
Что поделать, каждый горюет и выздоравливает в своём собственном темпе. Сын с женой и пара подруг время от времени пытаются её оживить, приглашают в гости и на выставки, но, положа руку на сердце, приходится понять и принять: у людей теперь нет времени друг для друга.
Глория допивает кофе, моет чашку и выходит в сад, прихватив пакет корма и кувшин со свежей водой. В это время суток сюда заходят две-три бродячие кошки. Сидят на лавке, обняв себя тощими хвостами, ждут угощения, но делают вид, что не голодны. Иногда с ними забредает черный кот, слишком толстый для того, чтобы Глория приняла его за бродягу, но она кормит всех.
Осень уверенно вступает в свои права. Что‐то обесцвечивает, что‐то, наоборот, перекрашивает, макая кисть то в охру, то в каштан, то в гранат. Прохладный ветер пахнет пленительной нежной сладостью. Пришла пора собрать позднюю сливу: крупные тёмно-фиолетовые плоды, покрытые голубоватым налетом. Они долго не опадают и не гниют, но ночи уже довольно холодные, а слива спелая – нет причины тянуть. Ведро наполняется быстро. Потом она удалит косточки, засыплет сахаром и сварит варенье. Остальное с удовольствием соберут соседи.
Днём ещё довольно тепло, и Глория, пока готовит обед, ненадолго открывает окна: гораздо приятнее слушать радостное общение птиц, чем тягостную тишину. Ближе к вечеру начинает холодать. Снаружи опускается тьма, и уже хочется включить уютный свет, укрыться тёплым одеялом и погрузиться с головой в какую‐нибудь книгу, чтобы забыться и притупить боль реальности. День за днём…
В то утро она проснулась раньше обычного. Намного раньше. Не включая свет, подошла к окну. Далеко-далеко, на сереющем небосклоне разливалась алая полоска рассвета. В окнах домов – ни огонька. Глория вздрогнула, заметив ехавшего по дороге велосипедиста. «Куда он в такую рань?» – подумала она. В свете редких уличных фонарей виден лишь силуэт. Но мужчина вдруг остановился, прислонил к дереву велосипед. С узелком в руке подошёл к мусорному баку, размахнулся, ударил им по ржавой стенке, потом ещё раз и бросил внутрь. После чего спокойно уехал в темь, будто его и не было. В соседнем дворе вдруг тоскливо завыла собака.
Она охнула. Сразу поняла, что случилось. Увиденное так ужаснуло, что захотелось снова проснуться и с облегчением понять – это был всего лишь кошмарный сон. Но, к сожалению, Глория не спала. Или к счастью? Время покажет.
– Господи, зачем я это видела? Что же мне делать? – тихо сказала она, хотя ответ уже знала. Не знала только, выдержит ли.
Когда спускалась с крыльца, голос разума, ясный, как день, настойчиво предлагал ей вернуться, но сострадательное сердце влекло вперёд…
Из четырёх щенков один оказался живой. Убитых, обливаясь слезами, похоронила в том же узелочке за домом. Вернувшись, подошла к комоду, достала из ящика фигурку Святого, стёрла пыль, произнесла:
– Ну, здравствуй, Николай Чудотворец. Прости меня за ящик. Видит Бог, сегодня нам нужна твоя помощь.
Бог ли испытывает человека или Природа? Но определённо кто‐то из этих двоих. То птенца из гнезда выронит, то котёночка слепого подкинет. Или утку хромоногую приведёт за сломанное крыло. Злой в лучшем случае пройдёт молча мимо. А добрый бросит свои неотложные дела, помчится покупать пипетки, молоко и пелёнки, станет заворачивать доверенное тельце в мягкий шерстяной шарфик, баюкать, согревать дыханием, выхаживать, выпестывать, вдыхать жизнь с капельками молока и крошками хлеба. Терпеливо вытирать лужицы, убирать кучки, уговаривать принять лекарство. Станет отдавать всю свою нежность, заботу, тепло души, на которые только способен. И получать в ответ неограниченную, выплескивающуюся через край любовь, удивительную привязанность и неподкупную верность. Это тот самый случай, когда, отдавая, мы обретаем.
Глория тоже вдыхала, баюкала, грела, кормила, закутывала в мягкий шарфик, вытирала лужицы, забывая порой поесть. Благодаря этому беззащитное собачье тельце, умещавшееся на ладони, на втором месяце жизни превратилось в забавного крепыша Арнольда.
– Тебя можно катить, как мяч, – смеялась она, когда щенок после сытного завтрака уходил из кухни, покачиваясь из стороны в сторону. И целовала спящего. И зарывалась носом в мягкую шёрстку, пахнущую парным молоком. Варила полезную кашу с кусочками мяса. Выносила на прогулку. Умилялась цепочке следов на снегу. Разговаривала. Улыбалась. Журила за воровство тапок и распотрошённую диванную подушку. Не замечая, как тает, уходит в прошлое невыносимая грусть.
Как‐то, зайдя в лавку зеленщика, Глория услышала разговор двух покупателей, обсуждавших несчастный случай с велосипедистом. Почему‐то вспомнила то ужасное утро, неприятно кольнуло в груди. Вспомнила, но тут же подумала: любителей крутить педали в округе полным-полно. Мало ли…
Она расплатилась за пучок петрушки и поспешила вый-ти на свежий воздух. Ей больше по душе случаи счастливые.
В один из дней, стирая влажной тряпочкой невидимые пылинки с плеч Святого Николая, вдруг поняла про себя: она рада тому, что жива. В её сердце вновь поселилась любовь. Или она никуда не уходила? В любом случае – это прекрасно.
Мой Арнольд, с нежностью подумала Глория, похоже, он способен излечить любую хворь!
Говорят, если на кресле тебя ждёт кот, а на тумбочке – книга, ты вернёшься домой сквозь ураганы и потопы. Я с этим согласна, но хочется добавить: а если у вас есть собака, она будет идти рядом. Удивительные создания, не осознающие своей цены. Что бы мы без них делали? Что бы с нами стало? Страшно представить.
Огонёк далёкой звезды
Левая, правая, левая, правая, длинными шагами. Никифор легко скользит по зимнему лесу на старых деревянных лыжах. Снега в этом году – не занимать, каждая ёлочка в белой пушистой шубке, лапки спрятаны в тёплые муфты. Будто знатные дамы с дочками нарядились для выезда в свет. Стоит отвернуться – и упорхнут блистать красотой туда, где музыка, танцы, кавалеры. Никифор идёт неспешно, вокруг поглядывает, много чудесного видит. Вот на ветке берёзы повисла длинная снежная полоска, похожая на шарф. Видимо, ангела спугнули, вот и обронил. Полно их тут. Иногда балуются, стукнут в солнечный день по еловой лапе, где снега побольше, и он слетает вниз золотистой пыльцой, искрится каждой пылинкой. Красиво.
Или пень, что возле кривой сосны: на голове высокий сугроб, словно поварской колпак, залихватски сдвинут на одно ухо. И не удивишься, если вдруг почувствуешь запах горячих пончиков.
Никифору без леса жизнь не в радость, с закрытыми глазами может вдоль и поперек пройти. Знает, где какой гриб растёт, где крупнее да слаще ягоды, где тропы звериные. Зимой по утрам тут лыжников много. Бегают, как оглашенные, видят ли они эту сказку, красоту такую? Он ближе к вечеру является, когда в лесу уже ни души. И лыжня у него своя, под широкие лыжи.
Только не тихо тут сегодня, не так, как обычно. Где‐то впереди подняли крик вороны. Болтушки. Не умеют хранить секреты, как увидят что‐то интересное, так и разнесут на весь лес. Никифор ускорил шаг…
У дома дорожки от снега расчищены, крылечко подметёно, возле окна снеговик с черными углями вместо глаз. Не ради личной забавы сделал, ради жены. Нынче почти не встаёт с постели, говорит, сил нет, умирать, мол, пора. Скатал вот бабу ей снежную, чтобы было на что из окна глядеть. Никифор, не раздеваясь, спешит прямиком в спальню.
– Маша, погляди, что я в лесу нашёл!
И достаёт из-за пазухи котёнка.
– Видать, на ёлке от ворон прятался да свалился в сугроб. До утра бы не дожил, замёрз. За что с ним так? Кто? Ведь не с неба же он упал?
Пожилая женщина вдруг улыбнулась, засияли тёмные глаза. Протянула руку, тихо произнесла:
– Может, и с неба…
Холодный розовый носишко уткнулся в тёплую ладонь.
Никифор дрова в печь сложил, бересту поджёг, присел на лавочку. Котёнок по спине на плечо взобрался, нашёл тёплое местечко, улёгся, заурчал довольно возле самого Никифорова уха. Плечо широкое, доброе, места хватает. Котёнок ласковый, сказки рассказывает.
Так с того дня и повелось. Никифор печь растопляет, кот уже на плече. Сидят, на огонь смотрят, молчат. От печки тепло разливается, дрова потрескивают, чайник закипает. Приятно в своём‐то доме, среди знакомых вещей, уютно.