Анна Бигси – Личная война офицера Сурова (страница 20)

— Больно?

— Терпимо.

Провожу пальцем по коже осторожно. Стася слегка вздрагивает, но не отстраняется.

— Дыши глубже, — прошу. — Я проверю, нет ли отека.

Пальцы скользят по ребрам. Считаю про себя: четвертое, пятое, трещина небольшая, должна зажить сама.

— Хватит.

Она опускает майку и отворачивается. Я не ухожу. Стою рядом, чувствуя ее запах, тепло, страх.

— Стася. Посмотри на меня.

Поднимает глаза. В них злость. Много злости.

— Кто это сделал? — спрашиваю тихо. — Кто тебя бьет?

Не отвечает и начинает лихорадочно натягивать свитер.

— Не говори глупости, никто меня не бьет. Сама упала…

— Я же не идиот, — сжимаю зубы. — Расскажи мне все.

— Хватит, это не твое дело.

— Мое, — беру за плечи, останавливаю. — Ты моя пациентка. И не только.

— Что значит — не только? — вырывается, но в голосе уже не злость, а отчаяние.

— Не надо делать вид, что той ночи не было.

— Не было, — глухо огрызается. — Я ничего не помню. Я была пьяна.

— Врешь. Ты не была пьяна, — тихо, касаюсь щеки. — Просто хотела забыться. Я не дал. Теперь мы связаны. — Поднимаю лицо, чтобы встретиться взглядом. — Доверься мне, я разберусь.

В ней нет ни мягкости, ни слабости. Дикая кошка вновь выпускает когти.

— Слушай сюда. — смотрит в упор. — Мне не нужна твоя жалость, твоя защита, твое участие тоже. У меня все хорошо. Сама справляюсь. И если ты не перестанешь лезть — хуже будет.

— Кому?

Молчит. Только смотрит.

— В первую очередь тебе, — выдыхает обреченно. — Ты здесь чужой. Ты не знаешь, во что ввязываешься. Оставь меня, Глеб. Пока не поздно.

Уже поздно…

Дверь распахивается без стука. На пороге стоит взъерошенный Кравцов.

— Глеб Михайлович! — его голос вибрирует. — Что вы себе позволяете?

— Вон, — говорю тихо.

— Что? — его глаза округляются.

— Вон отсюда. Я занят.

— Но я...

— Я сказал — вон!

Он смотрит на меня, на Стасю, которая стала бледная как мел. Потом усмехается.

— Понятно. — Разворачивается и выходит.

Дверь хлопает и повисает тишина.

Стася смотрит на меня. В глазах паника. Потом хватает пальто и вылетает в коридор. Я за ней, но в коридоре пусто. Только в конце коридора медленно закрывается дверь. Снова сбежала. Стою, сжимая кулаки. Внутри все кипит. Какого хрена все это?

Кравцов. Он все знает, такое невозможно скрыть. Медленно иду в ординаторскую. Открываю дверь. Иван Олегович сидит за столом, пьет кофе, как ни в чем не бывало. При моем появлении поднимает голову и ухмыляется. И так хочется кулаком стереть эту ухмылку, но я сдерживаю своих демонов. Еще не время.

— Какие люди? — тянет он надменно.

Подхожу медленно и останавливаюсь напротив.

— Еще раз, — говорю тихо, — ты войдешь без стука в кабинет, где я работаю с пациентом — вылетишь из отделения. В тот же день. Понял?

— Уже угрожаете? — Кравцов встает, пытается смотреть сверху вниз, но я выше. — Ты здесь никто, Суров. Ты не знаешь, в какие игры играешь. И с кем.

— Просвети.

Он усмехается, качает головой.

— Рано. Скоро сам все узнаешь. А девчонку эту... — делает многозначительную паузу. — Оставь. Не твоего поля ягода.

Смотрю на него. Вспоминаю карту, которую прислал Егор. Десятки записей. И под каждой подпись Кравцова.

— Ты видел ее синяки. Все эти травмы. И молчал.

Бывший заведующий лишь усмехается.

— Я врач. Я лечу. А остальное не мое дело.

— Не твое дело? — подхожу ближе. — Ты видел девушку с синяками и травмами раз за разом и молчал?

— А что я должен был делать? — пожимает плечами. — Полицию вызывать? Она сама отказывается. Говорит — сама упала. Я не имею права.

— Имеешь. Как врач.

— Я врач, а не спасатель. — Смотрит нагло, в упор. — И тебе советую: не лезь, Суров. Себе дороже.

— Кому дороже?

Молчит. Но в глазах мелькает что-то знакомое. Страх? Предупреждение?

— Подумай своей военной головой, — говорит тихо. — Если она молчит, значит, есть причина. Если никто не лезет, значит, не хотят связываться. А ты приехал, герой, и уже раздаешь обещания. Только кому ты поможешь? Чужая она, принадлежит другому. Не по зубам он тебе.

— Это мы еще посмотрим, — цежу я зло. — Назови имя. Сейчас.

Я уже знаю, что оно мне не понравится.

Кравцов смеется. Гадко и язвительно, а потом смотрит устало.

— А ты у друга своего спроси. У Хакимова, он все про всех знает, — звучит, как издевка, но что-то в этом есть.

Иван Олегович разворачивается и уходит, а я остаюсь в ординаторской один. В голове каша. В груди — арктический холод.

Стася права. Я не знаю, во что ввязался. Не знаю, кто за этим стоит. Но знаю одно: я не отступлюсь. Если решил разобраться, дойду до конца и помогу ей во что бы то ни стало. Даже если она гонит и не верит, что можно по-другому.

Потому что ту ночь в поезде не отменить. И эти зеленые глаза, полные слез и надежды, которые она так старательно прячет, тоже.

Достаю телефон и набираю номер друга.

— Да, Сура, — раздается в динамике бодрый голос Рамазана. Но в его «добром» тоне скользит что-то ледяное.

— Твое приглашение еще в силе?