Анна Белинская – За тобой (страница 18)
Меняется в лице, хмурится, задумывается.
Та-аак, где я накосячил?
– Как у мамы, у бабы и деда, – отвечает.
Понял.
Папашей не пахнет.
Где же вы, Наташа Михална, его потеряли? Сбежал?
– А почему у вас всегда носки разные? – опустив лицо, пацан разглядывает мои разноцветные носочки: один – красный, второй – белый.
– У нас? Я живут тут один, – хохотнув, замечаю. – Слышь, ты давай, заканчивай с «вас-нас». Ты меня еще дядей назови. А насчет носков… – смотрю на свои ноги, – ты че, не в теме? Я, например, после стирки никогда не могу найти одинаковую пару. А так очень удобно: один носок – с одной пары, второй – с другой. У тебя разве не так?
Мальчишка хохочет и мотает головой.
– Нет! – отвечает он. – Мама всегда складывает носочек в носочек, и они не теряются!
– Молодец – твоя мама! – замечаю. – Ты пиццу-то ешь… – киваю на недоеденный кусок.
Сосед спохватывается и сует в рот сухое тесто, пока я пытаюсь подобрать слова, чтобы и пацан меня понял, и я не спалился.
– Слушай, а к твоей маме дяди какие-нибудь ходят? – спрашиваю у мальчишки.
Семён задумывается, через секунду кивает.
– Ходят, – говорит утвердительно.
– И много дядь ходит? – уточняю.
– Ну бывает, – пожимает плечами. – Она с ними… это… – жует и пытается сглотнуть кусок пиццы, пока мое воображение красочно рисует варианты того, что Михална может «с ними это…». – Занимается английским, – продолжает, и я выдыхаю.
Ну пиздец, я аж вспотел.
– А дядя, который на серебристой машине ездит, такой ходит? – забрасываю удочку.
– Дядя Саша?
– Дядь Саша, – подтверждаю, подмечая, как мальчонка меняется в лице.
– Ходит, – говорит со вздохом.
– И че, давно ходит?
– Куда?
– Ну к вам…
– Летом ходил.
– А зимой?
Мальчишка хохочет.
– Как он может зимой ходить? Зима только будет! – смеется он, теряя из раскрытого рта хлебные крошки. Собирает их с дивана и обратно в рот засовывает.
У меня на полу еще есть, но этим пусть робот-пылесос займется.
– Ну да… – говорю туманно, решая не развивать дальше тему. – Слушай, – внезапно осенят меня, – ты сказал, что оставил записку, выходит, ты ушел без разрешения?
– Я не смог спросить. Мама занимается с ученицей, а бабушка и дедушка ушли в гости, – поясняет сосед.
– То есть… тебя скоро будет искать твоя мама? – спрашиваю прежде, чем раздается звонок в дверь. – Она? – киваю в сторону прихожей.
Звонок повторяется, и пацан вжимает голову в плечи.
– Она, – отзывается с небольшой досадой он.
– Может, не будем открывать? – предлагаю с улыбкой.
Коротко хихикнув, Семен крутит головой, говоря:
– Она сломает дверь, – зажимает ладошками рот, хохоча в них.
– Тогда… – я встаю с дивана и складываю вместе ладони, вытягивая указательные пальцы и сооружая из них пистолет, – за мной! – командую. – Ствол с собой?
Сёмка тут же включается в игру. Спрыгивает с дивана вслед за мной и повторяет конструкцию из пальцев.
Вместе крадемся к двери.
– Тс-сс… – подношу палец ко рту, прося соблюдать тишину, – там, за дверью, находится особо опасный преступник, – говорю шепотом. – Когда я ее открою, мы резко наставляем стволы на бандита. Понял?
Пацан чуть ли не ссытся от радости. Подвизгивая, нетерпеливо подскакивает на месте, а глаза озорно блестят.
– На счет – три. Раз, два… три! – я распахиваю дверь, и мы с Семёном выскакиваем из-за нее, наставив на ошарашенную Наташу Михалну «пушки».
– Руки вверх. Полиция! – визжит Сёмка. – Пиф! Паф!
Наташа вздрагивает. Ее изумленный взгляд мечется между нами, и пока она растерянно хлопает глазами, я хватаю ее за руку и втаскиваю в прихожую.
Прижимаю соседку к стене, веля Сёмену выйти на площадку:
– Проверь, нет ли сообщников! А я пока обыщу её… – одной рукой обхватываю запястья Наташи и поднимаю их наверх в то время, как вторая моя рука ползет по изгибу бедра…
– Сопротивляться бесполезно, – говорю хрипло, глядя в широко распахнутые потемневшие глаза Наташи.
Она словно парализована и даже не пытается вывернуться, так что мое предупреждение – всего лишь пустые слова.
Ее сердце долбит мне в грудь, под пальцами чувствую пульс на ее запястье. Дыхание частое и заразительное, и мое дыхание неожиданно подстраивается под ее.
Охренеть.
Моя рука скользит выше. По шелковой ткани блузки, заправленной в узкие джинсы.
Ощущаю мелкую дрожь ее тела под своей ладонью, от этого в башке срабатывает знакомый щелчок.
Я, мать твою, не думаю о ней! Вообще не вспоминаю о Наташе, но как только она появляется в поле моей видимости, этот щелчок меня переключает на нее. Переключает так, что не думаю ни о чем, кроме ее губ. У меня стоит на эти губы. Я слегка отвожу нижнюю часть своего тела от ее тела. Внизу у меня твердо, и сейчас этот перфоманс в нашу игру не входит.
Наташина грудь поднимается и ударяется о мою, когда шумно веду носом по нежной коже от шеи до скулы. Касаюсь губами щеки Наташи. Не целую, но глубоко затягиваюсь ее запахом – тонким ароматом кисло-сладкого парфюма и собственным женским. Возбуждающего до искр в шортах.
– С-Соколовский… – слышу предупреждающий голос Наташи.
Отрываюсь от нее с трудом.
Смотрю в ее помутневшие глаза.
– Не… заигрывайся, – шепчет, глядя на мои губы.
О, твою мать…
Опускаю взгляд на ее влажные, приоткрытые губы.
– Не смей… – шепчет она, пресекая мои намерения, – Соколовский, нет!