Анна Белинская – Буду твоей Верой (страница 4)

Карина, Альбина и две девочки из второй группы встают рядом со мной и улыбаются самыми сахарными улыбками, на какие только способны.

Я оборачиваюсь назад и вижу длинный хвост из студентов.

Прямо за мной в очереди стоят два парня, которые с восторгом смотрят на Дивееву.

– Нет, – грубо бросаю я и отворачиваюсь, собираясь продолжить подсчет.

Еще чего не хватало. Пусть идут в конец и ждут своей очереди.

В тот момент, когда тяжелая рука Карины падает мне на плечо, у меня подгибаются колени, а очки спадают на нос. Я задираю голову, потому что дива местного разлива намного выше меня, и вопросительно смотрю на нее.

– Это она так шутит. – Карина наигранно смеется, и от этого мерзкого звука я морщусь. – Вы же позволите, мальчики? – просит она пропустить вперед себя и свою свиту.

Мальчики точно гипнотизированные кивают и пропускают четырех наглых студенток. Плечу становится легче, когда рука-гиря исчезает, но зато затылком я чувствую, насколько близко стоит Дивеева, просверливая в моей макушке дыру.

«Ну когда же уже?» Мне хочется топнуть ногой, чтобы поторопить гардеробщицу. Я начинаю злиться, когда замечаю, как к одному студенту впереди меня подходят еще по несколько вот таких вот Карин, и очередь из девяти человек молниеносно вырастает до четырнадцати.

– Вера, у тебя новые ботильоны? – громко раздается у меня за спиной. Настолько громко, что оборачиваются все и выискивают ту самую Веру в новых ботильонах.

Я медленно поворачиваюсь к Карине. Мое тело сковано из-за пристального внимания студентов, которые отчего-то прервали разговоры и уставились на мои замшевые полусапожки.

– Альбин, я не узнаю, это Джимми Чу или Александр Маккуин? – деланно восхищенно спрашивает Карина.

– Карина, ты что? – оскорбляется Альбина, театрально прикладывая ладонь ко рту. – Как можно не узнать стиль «Секонд-хенд»? Это же из их последней коллекции.

Они начинают наигранно смеяться, и ведомое стадо подхватывает их веселье, закатываясь безудержным глупым хохотом. Их смех – словно плевки со всех сторон, от которых хочется немедленно отмыться. Я чувствую, как под очками увлажняются глаза, но позволить себе проявить слабость и расплакаться перед ними – значит унизить себя еще сильнее. Мне так противно и почему-то стыдно, что хочется сесть на корточки, как в детской игре, сложить руки домиком и спрятаться в нем, пока не отступит опасность.

Все продолжают смеяться надо мной, хотя даже не знают моего имени. Для них сегодня я – объект веселья, потом будет кто-то другой, возможно, даже тот, кто сейчас насмехается со всеми.

Я смотрю на Карину. Она явно чувствует себя победителем. Такие девушки, как она, подпитывают свой эгоцентризм и озлобленность насмешками и издевательствами, самоутверждаются за счет других – «не таких, как все», слабых и неугодных.

– А вы, дорогие подружки, – я натягиваю дружелюбную улыбку, – должно быть, очень часто посещаете «секонд-хенд», раз в курсе всех последних коллекций.

С этими словами я вырываюсь из кольца малодушных и несусь в ближайшую уборную. Закрываюсь там и даю наконец-то волю слезам. Снимаю очки, чтобы удобнее было плакать, и усаживаюсь на корточки, прижимаясь к двери.

Слезы даже не пытаюсь утереть – пусть вытекут все. Я высмаркиваюсь в салфетку и трогаю замшу нового полусапожка. Потом опускаю взгляд и рассматриваю теплое темно-зеленое платье ниже колен с белым воротничком, зажатые в руке круглые очки и черные плотные колготки. Обида за себя перерастает в злость, и все, что на мне надето, вдруг кажется полной безвкусицей. Слова Дивеевой принимают реальные очертания, и я корю себя за то, что своим пуританским видом удобряю почву для насмешек Карины.

Еще утром, стоя перед зеркалом, я выглядела довольно мило и искренне верила в то, что Артем Чернышов тоже так посчитает. Я хотела понравиться ему, но вместо этого только привлекла внимание Дивы и вызвала насмешки.

Я не умею быть модной, да и возможности такой нет, но, как показала практика, важно не только наличие мозгов в голове, но и то, во что и как ты одет.

Поднявшись с пола, я умываю красный распухший нос, надеваю ненавистные очки и шагаю в гардероб в надежде, что толпа рассосалась.

5.

– Куда собрался? – доносится из прихожей голос мамы.

– Я же говорил, что иду на игру с пацанами. – Я слышу возню брата и звук застегивающейся молнии.

– Ром, возьми Веруню с собой, будь братом. Что-то она загрустила совсем, – шепчет мама умоляющим голосом, наверняка уверенная в том, что я не слышу их из комнаты с открытой дверью, которая находится через два метра от них.

Это действительно так.

После того как забрала вещи из гардеробной, я не пошла на читательский брифинг. Вряд ли кому-то из ребят понравится лицезреть мой распухший нос и красные глаза, да и настроение не годилось для того, чтобы обсуждать предстоящий марафон «Ночь в библиотеке».

Домой я возвращалась уже не с такой фанатичной аккуратностью. Один раз мне даже захотелось специально наступить в грязную лужу и испачкать опротивевшие замшевые сапоги. Но благодарная умница-дочь во мне не позволила совершить столь неблагоразумный поступок обиженной девочки, напомнив, какого труда стоит моим родителям одевать нас с братом.

Злясь на саму себя, я хотела утроить протест, бойкот и наказать себя отказом от обеда, но мамины котлеты призывно смотрели на меня из глубокой жаровни, а воздушное картофельное пюре так и манило проверить, настолько ли оно нежное, как кажется на первый взгляд.

И я проверила.

Отказаться пришлось от чая с конфетами, но это я сумела пережить.

Я наспех сделала домашнюю работу, но не стала садиться за проект Бубновского. Вместо этого решила пострадать, завалившись в кровать и обняв любимую желтую подушку в виде улыбающегося смайла в очках, которую мне подарил брат на восемнадцатилетие. Включила плейлист под названием «Поплакать» и воткнула наушники, сделав музыку ненавязчивым фоном.

– Издеваешься, мам? – шепчет Рома. – Ты видела ее лицо? Она мне всю репутацию испортит.

Вот же гад!

С другой стороны, он прав. Сейчас я выглядела как унылый смайл и вряд ли смогла бы составить брату хорошую компанию.

– Какую репутацию? Лентяя и оболтуса? – возмущается мама.

Обожаю ее.

– Ну, ма-ам, – канючит братец. – Ребята из компании даже не знают, что у меня есть сестра.

– Вот и узнают. Иди, пригласи Верунчика с собой. Пусть отдохнет от своих учебников, – не сдается мама.

– Там компания не для Веры, мам, – говорит Рома.

Я вынимаю наушники из ушей и приподнимаю голову, чтобы лучше их слышать.

– И какая там компания? – В голосе мамы звучат напряженные нотки. – Ну-ка, признавайся, паршивец. – До меня доносится хлесткий удар, и я хихикаю, представляя, как мама лупит кухонным полотенцем по заднему месту моего уже не маленького брата. – С кем ты связался?

Ромыч часто огребает от родителей. Особенно за оценки. Гены в нашем с ним случае распределились неравномерно. Весь ум достался мне, а Роману – приторная для парня привлекательность.

Мой брат тот еще ловелас-красавчик. Армия из его поклонниц исписала все стены и лифт в нашем подъезде. Практически каждые выходные папа гоняет его с тряпкой, заставляя оттирать любовные послания вроде: «Рома, я люблю тебя!» или «Рома из 11В + Вика из 9А = ЛЮБОВЬ», где надпись «Вика из 9А» постоянно меняется на новое имя и класс. Когда я училась в одиннадцатом классе, а брат в девятом, женские туалетные кабинки уже были исчерканы признаниями в любви моему брату.

Ромке не нужно стараться производить впечатление, ведь его яркая симпатичная внешность уже сама по себе привлекает внимание противоположного пола. И даже вещи, на которые из семейного бюджета выделяется аналогичная сумма, на нем смотрятся более стильно и модно.

– Эй, за что? – вопит брат. – Да нормальные там ребята. Просто не такие заучки, как наша Вера.

Ну понятно. И брат туда же.

Сегодня день моего полного уничтожения.

Стремная босячка-заучка в очках и дешевых сапогах из секонд-хенда.

А мне ведь даже не обидно. Потому что так и есть.

– Ну-ка, рот закрой, – шикает на него мама. – Живо вернулся и взял с собой сестру. Иначе никуда не пойдешь. А, кстати, ты сделал алгебру? – понижает голос мама.

– Понял. Я за Верой.

– То-то же, – удовлетворенно хмыкает мама.

Чтобы попасть в нашу комнату, Роме нужно сделать всего пару гигантских шагов. Я даже успеваю прикрыть глаза и притвориться спящей.

– Ты не спишь.

Я чувствую, как брат на меня смотрит.

– Я все слышала. И никуда не пойду. – Я накрываю голову подушкой, давая понять, что разговор окончен.

– Слава богу, – облегченно выдыхает брат.

Вот же мелкий паршивец! Хотя эта тушка ростом с жирафа и весом бегемота явно не вяжется со словом «мелкий».

Я бросаю подушку в брата, и тот ловит ее, причем таким выверенным движением, что берет гордость от того, что он хотя бы что-то умеет.

– Мам, я ее уговаривал, она не хочет, – кричит он, подбрасывая подушку в руках.

Не могу я злиться на этого балбеса и расплываюсь в улыбке.

Ромка тоже.