Анна Баршева – Навсегда твой (страница 6)

Катька носила мне Сашины записки, а ему мои. В начале мне это казалась забавным, а потом я начала себя сравнивать с пушкинскими героинями, о которых мы читали, и мне стало это казаться более значимым и даже романтичным.

В самом деле, кому мы обычно писали – как правило родственникам в другие города, родителям из детских лагерей, друзьям редко. Они же всегда рядом. Нет, конечно у некоторых были друзья по переписке, но то, что происходило у нас было совершенно особенным – это было нечто запретное, тайное, а потому придавало остроту ощущениям и неизменную потребность продолжать.

И все же, время не стояло на месте. Вот уже я собираю сумку в лагерь, выбираю одежду, заколки, беру тетрадку, фломастеры, фотоаппарат – нашу первую мыльницу. Как не странно в моей семье к этой вещице все оказались довольно равнодушны. Только мама с удовольствием на пару со мной фотографировала и носила проявлять пленку. Мне дали с собой фотопленку на 36 кадров и четыре батарейки. Собственно, и все.

Накануне отъезда отец работал, брат уехал в студенческий лагерь на неделю, а мама ушла к подруге, пообещав вернуться не поздно. А я сидела на полу в гостиной одна, лицом к окнам, и смотрела как садится солнце. Как сначала голубое небо еще соперничало с алым заревом, как кровавый цвет победил, как затем стало становится все темнее и темнее и, наконец весь мир поглотила абсолютная чернота.

Черный – это скорее отсутствие цвета, чем самостоятельный оттенок. Я никогда не могла понять людей, боящихся темноты. Это все равно что бояться того, чего нет. В темноте, в черноте не видно, что происходит, кто ходит. Бояться того, кто ходит? А если там никого нет?

Мне очень хотелось позвонить Сашке, но я не могла. В коммуналке, где он жил, трубку мог взять кто угодно, и никто из тех жильцов не позовет его. А он сам сегодня тоже не звонил.

Я все думала, думала. Все казалось, что я на пороге чего-то нового, неизведанного. Обычно всегда ждала поездку в лагерь с нетерпением, с каким-то воодушевлением, но сегодня это было иначе, по-другому. Я смотрела на диван, на котором мы месяц назад смотрели кино и мне чудилось, что я снова вижу Сашку спящего. Вот его голова на подлокотнике, вот рука свешивается в низ и почти касается моей руки… Бред!

Трясу головой и наваждение проходит: на подлокотнике лежит подушка, а на самом диване разбросаны мои вещи, которые я так и не успела сложить. Темнота обманчива. Отсутствие цвета – это всегда лотерея, ты никогда не знаешь каким окажется цвет и форма, когда включится свет. Как и в жизни – невозможно предугадать каким будет новый день.

На небе появились первые звезды. В городе никогда нельзя увидеть звездное небо полностью, слишком много света вокруг, другое дело в деревне, или на море. Подальше от цивилизации! Я люблю смотреть на звезды. Вот если бы я смогла разделить это с ним! На море, ночью, когда шум прибоя будет своей шипящей музыкой заглушать все иные звуки, Саша обнимет меня. Смогу ли я тогда сосредоточится на звездах? И хорошо ли так думать о друге?

Хотя я сомневаюсь уже в том, как он сам думает обо мне. Как там говорит Катька? «Парни существа простые, намеков не понимают. Хочешь что-то узнать – спроси, хочешь что-то получить – проси.» Это в общем-то мораль ее матери. И она действует, если верить подруге.

Зря я ей все-таки рассказала про домашний киносеанс. Она сразу поставила диагноз – «Он по уши в тебя влюблен!». Катя обожает романтику, и всегда с радостью участвует во всем, что хоть отдаленно напоминает сводничество. С ее легкой руки в нашем классе уже образовалось две парочки. Одна правда распалась, но не это главное. А главное то, что она возможно права. И я сама в полном смятении, потому что не знаю, что чувствую. Я никогда раньше не влюблялась. Мои сверстники уже умудрились влюбится хотя бы по разу. Сама Катька впервые влюбилась, когда ходила в детский сад.

Но может ли любить ребенок? В детстве все слишком эмоционально – в мгновение ребенок бросается словами люблю и ненавижу. И каждый раз искренне испытывает все это. Но опять же – он ненавидит миг, в следующий он уже не помнит об этом. Что же до любви, то мне представляется, что мы все рождаемся с этим чувством. Как написано в Библии – «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем»» (Библия, 1-е послание Иоанна, глава 4, стих 16). Душа – частица божественного, а раз так, то будучи еще совсем малой она уже способна искренне любить. Значит дети способны любить.

Но я уже не ребенок. Но и не взрослая, как постоянно любит напоминать мой отец. «Подростки не думают головой» – еще одно его любимое изречение. А чем думают? Сердцем, душей, телом? Но ведь я даже не знаю наверняка, что Сашка меня любит. И чем думает он. Скрестив ноги по-турецки и закрыв газа, я дышала медленно и глубоко, ощущая, как теплая энергия протекает по моему телу, представляя ее золотым светом. Мне стало так спокойно и хорошо.

Я решила, что этим летом непременно узнаю все Сашкины тайны, даже, если он будет отпираться. Правда я не подумала – не поставит ли это под сомнение нашу дружбу, лишиться которой я просто не могла. Представить, что я больше никогда его не увижу, не заговорю с ним – это чертовски больно, даже просто для мысли. Может это и есть ответ?

В этот момент ключ в двери повернулся, оповещая, что мама вернулась домой, и я распахнула глаза.

9 Лиза

День отъезда выдался сумасшедшим. Так правда происходило каждый год, но в этот раз мы переплюнули все предыдущие. Во-первых, папа не смог нас проводить, так как его срочно вызвали на работу. Мы же с мамой не совсем точно рассчитали время до отправления поезда, да еще раза три возвращались домой, вспоминая, что что-то забыли и точно бы опоздали, но нам просто невероятно везло, и мы даже умудрились приехать раньше на пол часа.

На перроне стоял хаос: по всюду орали и носились дети всех возрастов. Вожатые уже даже не пытались их утихомирить, а родители стремились отловить, чтобы напоследок обнять своих чад и дать последние наставления. Бессмысленные, так как мыслями мы все уже были не здесь. Малыши плакали, прощаясь с родителями, старшие ребята частично уже были в поезде, занимая свои места.

Крутя головой во все стороны, я пытаясь отыскать Катьку либо Сашку, надеясь, что второму хватит ума быть уже в поезде. Конечно, увидь моя мама его здесь, может она ничего и не скажет отцу. Но лучше было не рисковать.

И тут на меня обрушилась смеющаяся Катька, радостно обнимая за плечи и подпрыгивая от нетерпения. Ее рыжие длинные волосы были распущены и падали ей на лицо, от чего наполовину закрывали ее зеленые глаза.

– Привет! – Засмеялась я.

– Привет! – Радостно воскликнула Катя. – А Саша уже здесь. – Взволнованным шепотом добавила подруга, склонившись к моему уху.

Я нервно улыбнулась ей в ответ. А Катька подтолкнула меня к поезду. В этот момент я увидела его в окне вагона – парень стоял лицом ко мне. Сашка опустил на стол рюкзак защитного зеленого цвета и неуверенно мне улыбнулся. Мой дядя в ленинградской области точно с таким ходил на рыбалку. Только в тон к нему у дяди Паши еще была куртка, штаны и длинные резиновые сапоги. И сумке этой было уже много лет. Что-то подсказывало мне, что Сашкиной было не меньше.

Я обернулась, надеясь, что мама ничего не заметила. Но она уже разговаривала со знакомой родительницей и совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг. Наконец все попрощались, нас посчитали, и мы загрузились по вагонам. Там нас снова посчитали, всех отметили в каких-то списках и поезд наконец-то тронулся. Оказалось, что мы с друзьями попали в одно плацкартное купе: двадцать первое, двадцать второе и двадцать четвертое места. На верхних полках были мы с Сашкой, а Катя внизу.

Я была в своей стихии! Обожаю путешествовать, особенно с хорошей компанией. Поездка предстояла долгая – вначале на поезде, потом еще на автобусе. В общей сложности сутки. Я взяла карты, и мы сели играть в переводного дурака. Через час в нашем купе уже сидело восемь человек, потом десять. Все ютились возле столика.

Сначала мы играли просто так, но потом это наскучило и стали играть на желания – проигравший должен был исполнить желание победителя, ну или мы придумывали его все вместе. Это было весело: например, могли послать пройтись по вагону распевая песню крокодила Гены, либо спросить у незнакомого пассажира сахар, или даже жестче – пройтись по вагону в трусах, подойти к проводнице и прокукарекать. В общем мы развлекались как могли.

Я играла хорошо, никогда не проигрывала. Сашка научил, он вообще всегда выигрывал. Он научил меня еще игре в тысячу и покер. Но остальные этих игр не знали, хотя мы пытались объяснить правила тысячи и даже начали в нее играть.

Вожатые периодически проходились по вагону, проверяя все ли в порядке и осаживая через чур буйных или веселых ребят. К вечеру народ стал укладываться спать. В десять вечера погасили свет, оставив приглушенный, необходимый для того, чтобы дойти до туалета. Я сидела на краю свой постели под потолком, вытянув ноги и положив ступни на Сашкину. Он сидел так же лицом ко мне. Мы болтали, смеялись полночи, прикидывались спящими, как только слышали приближающихся вожатых, бдящих за порядком.