Анна Банти – Сожженная рубашка (страница 2)
Принц Леопольдо, скрывая за учтивостью неприязнь к невестке, ограничивается своим присутствием, перешептываясь с братом Маттиасом. Наконец великий герцог обращается к бледному, напыжившемуся Козимо с видом человека, который боится, что его обманут:
– А что ваше высочество думает о мадемуазель Орлеанской? Если портрет правдив, как уверяют, она должна вам понравиться. Но прежде всего мы хотим видеть вас довольным.
Юноша хмурится, глаза всех присутствующих устремлены на него, даже дядя Леопольдо на миг отвлекается от своей болтовни и смотрит с иронией. Вопрос веры Козимо не безразличен, слова матери его впечатляют, да и партия с немецкой принцессой казалась ему надежнее. Он заготовил небольшую речь по случаю, чтобы произвести хорошее впечатление и потянуть время, и уже собирается начать, как вдруг его опережает Маттиас – говорит по-военному прямо, без церемоний, как дядя с племянником:
– Ну же, сынок! – восклицает он. – Колебания излишни – либо да, либо нет. Жениться вам, а не нам. – К его смеху сдержанно присоединяется только Леопольдо, прикрывая рот рукой, как подобает интеллектуалу. Прижатый к стенке, Козимо, подносит левую руку к горлу, правую – к груди и встает. Стоит прямо рядом с креслом великой герцогини, которая опустила глаза и заметно напряжена.
– Ваше светлейшее высочество и отец мой, если бы государственные интересы, которые я глубоко чту, и сыновняя преданность не противостояли сомнениям, что ведут в моей душе яростную борьбу… – Ну, это на добрых полчаса… – шепчет Леопольдо и терпеливо закрывает глаза.
– Но все совсем не так! – пищит проклятая муха. – Козимо согласился с лету. Он не был влюблен ни в немку, ни в меня, мужчины его сорта не влюбляются, женщина для них – средство удовольствия и машина для производства детей, моя красота его не трогала, она лишь тешила его самолюбие. История должна опровергнуть коварные выдумки моих врагов.
История имеет обыкновение выдумывать, и порой, выдумывая, обнаруживает истину. Пожелтевшие письма, изъеденные червями дипломатические бумаги из архивов ни на что другое и не годятся: «интерпретировать» и «делать выводы» – эвфемизмы, маскирующие работу воображения. Точно можно сказать лишь одно: Козимо использовал слова, которые и сегодня крутятся у нас на языке, ударяются о нёбо, сжимаются в губах. Государство, Семья, Долг, Политика, Общее благо, Мораль. И другие, сохранившие звучание, но утратившие смысл: Слава, Честь, Вера, Повиновение, Уважение. Придумывать речь Козимо безобиднее и не так важно, как расшифровывать след мамонта или отпечатки на черепе четвертичного периода. Череп Козимо прекрасно сохранился, но он молчит – говорят его достоверные изображения в мраморе и на холсте; его хромосомы, возможно, все еще живут в каком-то младенце, сосущем бутылочку. Стоит взглянуть на него повнимательнее.
Это рослый, вялый юноша с бледной кожей, крупным носом, пухлыми губами и мелким подбородком, лицо его выражает робость, гордость и печаль. Воспитанный в духе Академии дель Чименто[9], он вовсе не глуп, но одержим сомнениями, боится козней дьявола. Его главная земная опора – Римская церковь, но его устремления противоречивы: святость и военные амбиции, вера в абсолютную власть монархов и потребность в любви подданных. К отцу и дядьям по отцовской линии он испытывает восхищение, смешанное с недоверием, к матери – физическую привязанность вечного младенца. Он страстно хочет жениться, но женщины пугают его, хотя он себе в этом не признается. Своим ответом великому герцогу он хочет продемонстрировать мудрость, политическое чутье и строгую нравственную – но чем дольше говорит, тем яснее понимает, что не убеждает никого. Тогда он торопливо сворачивает речь, полагаясь на совет старших, вновь подтверждая свою покорность, но… но… В этот момент Маттиас, которому не свойственно ни терпение Леопольдо, ни скепсис Фердинандо, выходит из себя:
– Говорите короче, невеста вам нравится или нет? Черт побери, к чему столько разговоров, чтобы лечь в постель с красавицей…
Так грубо оборванный, Козимо запинается и краснеет. Мария Виктория закрывает уши руками и испепеляет деверя взглядом.
Как и все актрисы прошлого и настоящего, Маргарита Луиза возмущается, ворчит. Какой смысл разбираться в том, что говорили члены дома Медичи, которые до конца не могли поверить, что они породнятся с французской короной? Что до Козимо, то он и тогда был лицемером и недотепой, привыкшим сваливать свои ошибки на других, его мнение не в счет. Лучше приоткроем занавес в кабинете, где, как мы помним, король принял ее, взволнованную, ошеломленную и даже униженную – в платье, одолженном у Великой Мадемуазель и оказавшемся слишком широким и длинным. Она ответила «да», как утверждает, лишь из почтения к королевскому присутствию. Прозвучало «да», полное слез. Без улыбки. А потом, вернувшись домой…
Давайте порассуждаем, ваше высочество. Вы взываете к разуму нашего века, и мы предлагаем рассмотреть ваш случай исходя из нашего опыта изучения неудачных браков, без всякой предвзятости. Приходится признать, что последние три столетия принцам и принцессам (или тем, кто занял их место) неизменно присущи одни и те же слабости. Это позволяет предположить, что если Маргарита Луиза и пожалела о чем-то, вернувшись в Люксембургский дворец, то лишь о том, что не поинтересовалась размером своего приданого и содержимым сундуков. В своей комнате с закрытыми ставнями, – спустя год вдовства, все еще в трауре, – герцогиня Орлеанская, женщина с недалеким умом и досадной склонностью к упрекам, обрушивается на дочь с обвинениями: как она не поняла, что король использовал ее, чтобы исполнить последнюю прихоть Мазарини! Этот человек – проклятье французского дворянства. Тосканский двор – мелочный и мрачный, хуже испанского, королевы там живут, как узницы: если Маргарита выживет после ядов Медичи, ее ждет жалкое существование под гнетом свекрови, без малейших свобод. И к чему такая спешка? Не лучше ли сделать расчет на кузена Карла, любимца императора, который рано или поздно наверняка добьется какого-нибудь трона? Правда ли, что Карл давно ухаживает за ней открыто и она отвечает ему благосклонностью?
Девушка потрясена услышанным, удивление сменяется растерянностью и чувством гордости. Этого кузена, наполовину немца, плохо одетого, неловкого, большого любителя сосисок и капусты, гостя, которого в Блуа принимали лишь из снисхождения, она и ее сестры всегда считали грубым, да еще и неприятным простаком, терпеть его приходилось ради герцогини, его тети. Неумелый в остроумных играх, неуклюжий в танце, враг музыки и пения, он отвечал на насмешки девушек, выставляя напоказ свое умение держаться в седле и страсть к охоте. Его визиты в замок не имели иной цели, кроме как рыскать по лесу вместе с неотесанными спутниками, пропахшими дичью. Когда Маргарита Луиза просила – а такое случалось часто – взять ее с собой на охоту, он всегда находил предлог для отказа: она слишком неосторожная, плохо держится в седле. Эти замечания приводили ее в ярость. И вот теперь кузен вдруг предстает в образе влюбленного воздыхателя; если герцогиня так говорит – значит, правда. Сейчас Карл у себя в Лотарингии, и Маргарита Луиза думает, что никогда не смотрела на него внимательно и даже не может сказать, красив он или уродлив. Крайне взволнованная, она пытается вызвать в памяти его образ: глаза, рот, рост, волосы, а потом – жесты, голос. Однажды, помогая ей слезть с кобылы, он, вместо того чтобы подставить колено, обхватил ее за талию обеими руками и удерживал в воздухе чуть дольше, чем следовало, прежде чем опустить на землю. В другой раз, услышав ее крик ужаса при виде огромного ужа, он бросился к ней и рассек змею надвое. Вспоминая свое пресное девичье прошлое, она выискивает в нем доказательства тайной любви, сотня ничтожных эпизодов вдруг окрашивается в нежные тона – теперь она уверена, что любима так же возвышенно, как дамы из салона Отеля де Рамбуйе[10], и этого ей достаточно, чтобы почувствовать себя влюбленной и прелестно несчастной.
– Мадам, – умоляет она, – прошу вас, не дайте принести меня в жертву. И зачем, скажите на милость, подвергать сомнению любовь, что всю жизнь была моим крестом и мукой? – декламирует актриса, уже не высокомерная, капризная принцесса XVII века, а томная романтическая героиня, кроткое создание, угнетенное и смирившееся. В этом обличье она взывает к нежным музам чувства, подражая мелодрамам XIX столетия.
Вы ошибаетесь, ваше высочество. Ваша мимика не к месту. Вы вовсе не тот чувствительный персонаж, что мог бы привлечь внимание, скажем, Бальзака или Жорж Санд: они не заинтересовались вашей судьбой, усмотрев в ней отсутствие страсти. Вам бы не подошла даже роль какой-нибудь герцогини де Ланже[11], обладавшей по крайней мере смелостью заживо похоронить себя в монастыре. Вы скорее напоминаете некоторых наших современников, которые не знают, чего хотят, но хотят этого немедленно. Сбросьте свою мишуру и позвольте нам выдумать вас – хотя бы с долей правдоподобия.
Чувство Маргариты Луизы было собрано из вторичного сырья – из обломков неудовлетворенных амбиций. Эта девушка королевских кровей была лишена и роскоши, и статуса