Анна Банти – Сожженная рубашка (страница 3)

Со смертью Гастона она впадает в противоположную крайность: любая фрейлина кажется ей достойнее и счастливее ее. Покорная от отчаяния, готовая на любые уступки, она надеется лишь на своего покровителя, короля, ждет, что он найдет для нее достойного жениха; принц Тосканы представляется неожиданной удачей, и ее согласие – трепетное, искреннее. Но теперь слова матери вносят смятение в ее решимость подчиниться воле монарха. Как получить передышку, как добиться замены Козимо на кузена из Лотарингии? Допустим, это возможно, но правда ли, что он просит ее руки? И что за участь ждет жену такого принца пока еще без земель и без трона? Романтические грезы – это хорошо, но Маргарита Луиза знает, что значит нужда: отсутствие денег, платьев и драгоценностей. Стесненное положение Орлеанского дома научило ее расчету, умению предпочитать надежное зыбкому. На ее сомнения и вопросы мать лишь пожимает плечами и повторяет: не стоит лить слезы над разбитыми черепками, нужно было быть осмотрительнее, не соглашаться. В смятении Маргарита просит новой аудиенции, падает ниц, рыдает, целует руку самого грозного монарха Европы. Он холодно отвечает:

– Надо было думать раньше. Мое слово дано. Либо Тоскана, либо монастырь. – Потом улыбается и слегка похлопывает ее по щеке. – Успокойтесь, моя кузина, вы уже не ребенок. Вот, кстати, первый подарок от вашего жениха – восхитительный бриллиант.

И впрямь восхитительный. Из изящной коробочки выскользнул сверкающий перстень, и Маргарита, поддавшись порыву, тут же надела его на палец. Зачарованная, она то приближала, то отдаляла его от глаз – извечное движение женщин, плененных драгоценными камнями. Людовик наблюдал за ней с добродушно-ироничным удовлетворением. Аудиенция закончилась. Он встал.

– Прощайте, моя кузина. Наступил час Совета. – Дверь за ним закрылась, а мадемуазель замерла в глубоком протокольном реверансе.

Что теперь было решать, о чем думать? Ничего определенного. У нее кружилась голова, в теле чувствовалась крайняя слабость, словно ее сразила чудовищная сила, – а в глубине души появилось приятное чувство: она отделалась от всякой ответственности. Маргарита убрала кольцо в резную шкатулку с портретом жениха в центре: пухлые щеки, густые волосы, темные глаза – мужчина как мужчина. Она внезапно вышла из оцепенения, ясно и холодно рассуждая: сколько времени понадобится, чтобы кузен мог жениться на ней? Годы. Ее ждут мрачные годы немилости у короля, ссылка в провинциальный монастырь, где ее красота увянет, а великий герцог тем временем подыщет сыну невесту, пусть не красивее, зато богаче. Со временем и любовь Карла, если это вообще любовь, остынет. И тогда, чтобы покинуть монастырь, придется удовольствоваться простым дворянином и жить вдали от двора между беременностями и кормлениями.

– Вы правы, ваше высочество, – утешает ее старая Габриэла, бывшая кормилица, а теперь камеристка, которая без определенных обязанностей сопровождает Орлеанскую вдову в Париже. – У Маргариты Луизы дурная привычка изливать душу первому встречному. И пока камеристка помогает раздеться, она рассказывает ей обо всем: о предполагаемой страсти Карла, о королевском приказе, о материнских упреках. Не забывает показать и кольцо, вновь надетое на палец, и портрет Козимо.

– Я бы не доверяла монсеньору Лотарингскому, – говорит Габриэла. – Быть может, он и вправду любит ваше высочество – другой такой красавицы не сыщешь. Но в его постоянство я не верю. Он юноша легкомысленный: ухаживал за Манчини и даже за той хромоножкой[16], что нынче пришлась по вкусу королю. Да и все знают, что он просил руки Великой Мадемуазель, позарившись на ее богатства и не смущаясь ее возраста. А принц Тосканы – другое дело, за ним сила Медичи. Не слушайте тех, кто их порочит: они щедры, я за это могу поручиться, моя семья прибыла во Францию вместе с мадам Екатериной…[17]

Все, кроме Маргариты Луизы, знали, что Карл сватался к ее пожилой сестре. До этой минуты она никогда не задумывалась о том, что кузен ни разу не говорил с ней о любви и что мать этими словами хочет лишь досадить королю. Карл подлец, предатель, она отомстит, выйдет замуж за Козимо и навсегда покинет Францию… Маргарита плачет навзрыд, чувствуя себя самым несчастным существом на свете, одинокой, подавленной, всеми покинутой. Габриэла с гребнем в руке, теперь в роли покровительницы и советницы, охвачена любопытством, хочет знать больше.

– Но что именно пообещал вам принц? Мадемуазель и вправду так уж сильно его любит? Утрите свои прекрасные глазки и напишите ему, я слышала, он вернулся. Я узнаю, куда отнести письмо. Терять времени нельзя. Побег мог бы помочь делу. Что тут такого? Даже мадам герцогиня вышла замуж тайно, и потом все устроилось. Пишите, ваше высочество, я передам…

Маргарита Луиза не написала: Габриэла допустила оплошность, напомнив о тайном браке ее матери – позоре Орлеанского дома. Впрочем, нужды в письме не было: любимый племянник герцогини, как водится, однажды утром внезапно появился в Люксембургском дворце и как ни в чем не бывало сел за стол. Он был так приветлив и добродушен, что Маргарита Луиза тотчас забыла о своих мстительных замыслах и бросилась ему на шею, заливая слезами его и без того помятое жабо. Мадемуазель д'Алансон, горбунья, была на мессе, мадам де Монпансье, хозяйка дома, накануне уехала на воды в Форж, за столом в ожидании первого блюда сидела лишь мадам Орлеанская. Не разжимая своих безрассудных объятий, Маргарита шептала слова, от которых Карл терялся, обращалась к нему на «ты», чего не случалось с самого детства.

– Спаси меня, – говорила она, – спаси от этого брака. Только ты можешь. Только ты должен.

Слуги с дымящимися блюдами в руках замерли на пороге залы: глаза опущены, слух навострен. Первым побуждением Карла было оттолкнуть ее, может, даже резко, в этом бурном проявлении чувств он заподозрил выходку, еще более странную, чем обычно, одну из тех насмешливых проделок, которые девчонки Орлеанского дома устраивали в Блуа, испытывая терпение бедного родственника. Но теперь эта округлая, мягкая грудь, ощутимая сквозь косточки корсета, это теплое, влажное дыхание лишало его воли и гасило всякое желание понять, что происходит, тем более что, косясь на герцогиню-тетушку, он видел: ma оставалась невозмутимой, словно ничего другого и не ждала. Воспользоваться этим порывом нежности было бы нетрудно, окажись в его объятиях какая-нибудь fille de bonne maison[18] из свиты королевы. Смущение нарастало и стало невыносимым, а когда, не разжимая объятий и всхлипывая, кузина пробормотала mon amour[19], у Карла перехватило дыхание. Мысль о розыгрыше явно не годилась: Маргарита его любит, а если любит, значит, он каким-то образом заронил в ней надежду. Но как? И когда? Поведение герцогини не оставляло сомнений: от него ждали торжественного признания, обязательства, обещания – и все это теперь, когда он рассорился с лотарингским дядюшкой, впал в немилость у французского двора и как раз вел переговоры с окружением императора, надеясь получить хотя бы место капитана-наемника.

Умом он не блистал, но и дураком не был: стоило держать ухо востро, кто знает, что замышляют сирота и вдова несчастного Гастона. Пока же, как подобает воспитанному кавалеру, он избрал осторожную вежливость: обняв Маргариту за плечи, усадил ее и попытался успокоить – больше жестами, чем словами, ибо слова не были его сильной стороной. Тем временем размышлял: да, о предполагаемом тосканском браке кузины до него долетали какие-то смутные слухи, но он не обратил на них внимания. Узнав сейчас, что все решено, он испытал некоторое облегчение: если он невольно обнадежил Маргариту, то теперь уж точно не был обязан жениться на ней по долгу чести. Она его любит? Что ж, любовь еще не значит брак, Карл готов ответить ей взаимностью, но в допустимых для обеих сторон пределах. Слова, что он шепчет ей на ухо, не так уже пылки, но больно отзываются в ее и без того смятенной душе:

– Будьте уверены, моя преданность никогда вас не покинет. Где бы вы ни были, мои мысли будут с вами. – На маленькой ручке, к которой он склоняется, чтобы скрепить поцелуем их уговор, сверкает внушительный бриллиант. «Parbleu»[20], – думает он, Медичи знают толк в широких жестах, не пройдет и месяца, как осчастливленная сестричка будет благодарить небо за то, что ей достался такой щедрый супруг. Но сестричка непредсказуема: тронутая поцелуем, она снова разражается рыданиями, и, вместо того чтобы, как полагается, упасть в обморок, с яростью срывает с пальца и швыряет кольцо через стол, накрытый к завтраку.

Добрых полчаса слуги, камердинер и даже сам мажордом ползали на четвереньках в поисках драгоценного кольца, которое – будет свадьба или нет – следовало обязательно найти. Еще немного, и Карл с герцогиней сами бы опустились на колени, чтобы ощупывать руками пол. Лишь мадемуазель, застывшая с платком, прижатым к глазам, оставалась безучастной к суете. Кольцо так и не нашли, и перед лицом происшествия, чреватого серьезными последствиями, никто больше не притронулся к еде: ни Карл, потерявший аппетит и вдруг осознавший, что втянут в рискованную интригу, ни мадам, мысленно вернувшаяся во времена своей запретной любви к Гастону.