Анна Банти – Сожженная рубашка (страница 1)
Анна Банти
Сожженная рубашка
Серия «Магистраль. Главный тренд»
© Наталья Симонова, перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Читайте в серии:
Режин Перну
– «Алиенора Аквитанская»
Кадзуо Исигуро
– «Не отпускай меня»
Рэй Брэдбери
– «451° по Фаренгейту»
Дэйв Уоллис
– «Выжили только влюбленные»
Томас Харрис
– «Молчание ягнят»
Дэниел Киз
– «Цветы для Элджернона»
– «Таинственная история Билли Миллигана»
Джонатан С. Фоер
– «Жутко громко и запредельно близко»
Харуки Мураками
– «Охота на овец»
Почему?
«Почему бы вам не рассказать историю Маргариты Луизы?» – Эмилио Чекки, прищурившись, поглядывал на меня с лукавой улыбкой в уголках губ. Разговор шел о прекрасной книге сэра Гарольда Актона[1] «Последние Медичи», недавно переведенной на итальянский, а еще раньше – о многотомном труде «Медичи из Кафаджоло» Гаэтано Пьераччини[2], ученого, диагностировавшего у великих герцогов Тосканы наследственные пороки. Я ответила уважаемому другу, что распутные или добродетельные принцессы интересуют меня куда меньше, чем, скажем, падуанская крестьянка VII века, о которой я в то время размышляла.
Лишь позже, и совершенно случайно, когда я по другому поводу обратилась к архивам Медичи, эксцентричная фигура жены Козимо III пробудила во мне – хоть и довольно скептическое – любопытство. У меня сложилось впечатление, что об этой Fille de France[3], привезенной во Флоренцию, говорили слишком много и слишком некомплиментарно. Она в самом деле была такой распутной и своевольной, как утверждают хроники? Отнюдь не стремясь реабилитировать ее память, я подумала, что неплохо было бы взглянуть на ее проступки с объективно более современной позиции, предусматривающей не столь категоричные оценки, как у профессора Пьераччини, строгого моралиста. Что же до мнения сэра Гарольда, его остроумное, живое исследование ограничивается чисто внешними наблюдениями, не лишенными, впрочем, забавных и снисходительных комментариев.
Незаметно для самой себя я начала делать заметки и сценически воссоздавать наиболее скандальные эпизоды ее жизни. Постепенно из них складывался некий театрик, в котором не было ничего травматичного – напротив, он сам предлагал прочтение в современном, обыденно фрейдистском духе. Эта кузина «короля-солнца», при всей очевидности ее высокого положения, тем не менее оставалась для меня такой же непостижимой, как любая сегодняшняя обывательница, выбрасывающаяся из окна кто знает почему. В конце концов я пришла к выводу, что, если уж продолжаю ею заниматься, пытаясь воссоздать ее исторически, социально и психологически достоверный образ, мне придется выдумать ее заново. Использовать метод, к которому, вероятно, прибег не один современный исследователь.
Но выдумать ее было задачей наименьшей. Тот невероятный факт, что ей удалось вернуться во Францию, минуя Бастилию, в сущности, узаконивал любые гипотезы. Сопоставленные в цепочке причин и следствий, эти гипотезы соперничали в создании наиболее правдоподобного портрета. Как бы то ни было, одна выдумка тянет за собой другую. Маргарита Луиза, сначала выведенная на передний план, постепенно отступала, открывая взгляду персонажей незваных, даже строптивых; ошеломленные, зажатые в тисках своих официальных – и документально подтвержденных – биографий, они неистовствовали, обрушивая на меня свои тайные мысли. Задуманное действие – свершившийся факт, как кто-то сказал. Театрик вдруг рухнул, и пьеса рассеялась в повествовании, где пространство расширяется по мере необходимости, а персонажи не весомее теней, которые солнце отбрасывает от их ног. Затерянные шаги, неясные следы, до конца не стертые временем, указывали на лакуны, требующие заполнения, на разрывы, которые следовало заштопать нитями, казалось бы, бессобытийных дней. Так рождалось полотно, расписанное мимолетными жестами, невысказанными чувствами, забытыми намерениями, тайнами, что остались бы в тени или вовсе бы не проявились, если бы однажды в 1661 году пятнадцатилетняя девушка королевской крови, беспокойная и честолюбивая, не сказала, склоняясь в реверансе: «Сир, я согласна».
Сожженная рубашка
I
Она не говорит, она жужжит зудит кусает. Не замечает открытого окна, бьется о стекло. Здесь есть кровь, которую можно высосать, а снаружи – свет, в котором все исчезает, и он ей враждебен. Она ждет темноты, чтобы снизиться в бреющем полете, – крошечный вампир, прикрытый именем Маргарита Луиза. В этом панцире она все еще мнит себя принцессой.
Значит ли что-нибудь это имя? Она не сомневается: для нее это имя героини – прославленной жертвы несправедливости и лицемерия. В своем веке она была осуждена и гонима, наш принадлежит ей по праву, в нем ей было бы куда уютнее. Дата ее рождения – ошибка, требующая радикального вмешательства – перемещения ее в мир, освобожденный от предрассудков. Она считает себя образцовым случаем, хочет рассказать о себе и быть рассказанной. Уже сделано, ваше высочество. Выдающийся врач-позитивист конца XIX века вынес вам диагноз: истерия, нимфомания. Лучше не настаивать (мы уже скатились в диалог, как вы и хотели). В наше время больше нет любопытных до старых скандалов: история умерла вместе со своими мертвыми, даже настоящее истощилось, а в будущем для вас нет места. Ваши портреты и те ненастоящие. Святые соборов тоже были обезглавлены, смиритесь со своим прахом.
В темноте вырисовывается лукавая гримаса, жужжание мухи сменяется голосом. И о чем же еще, спрашивает он, вы могли бы рассказать? О мелких тревогах буржуа, жаждущих власти и денег? О бреде немощных? Об отцах и сыновьях, соревнующихся в глупости? О любовниках, наскучивших друг другу? А рассказать нужно, ведь земля уходит у вас из-под ног. Она считает, что победила, и вмиг прихорашивается: белокурые волосы, голубые глаза, округлая грудь, тонкая талия, пестрое нагромождение атласа кружев и лент. Актриса, нетерпеливо рвущаяся на сцену, готова к выходу. Звучит голос, – ее? – он описывает постановку: кулисы, прозрачные занавеси, свет, последовательность актов. Придворный театрик, как в Блуа, Фонтенбло, Поджо: небо и земля к услугам принцессы. Год 1660-й.
Пасмурная погода над Францией, от Альп до Бретани, в Париже празднуют прибытие новой королевы – испанской инфанты. Бедняжка принцесса Савойская, приезжавшая на смотрины! Ее отправили обратно в Пьемонт, и теперь она живет там, гордая и печальная. Слишком много надежд разрушил испанский брак: Гастон Орлеанский, дядя короля, в прошлом фрондёр[4], человек неудачливый, живет в замке Блуа со своей второй женой, принцессой Лотарингской, которая нарожала ему трех дочерей, на старшую, Маргариту, он, собственно, и возлагал надежды – хотел сделать ее королевой Франции. Ничего не вышло, а здоровье его все хуже, он по уши в долгах и изводится от дерзости дочери от первого брака, Монпансье, Великой Мадемуазель, которая по материнской линии владеет половиной Франции. Не девушка, а бедствие.
А теперь что делать с этими тремя дочурками? Две с пороками, одна – нормальная: хорошая кожа, стройная фигура. После неудачи с королевским браком сорвался и союз с монсеньором Савойским – тут постаралась Монпансье, тридцатилетняя дева, все еще не нашедшая трон, достойный ее величия. Остается наследник Тосканы, говорят, привлекательный молодой человек, но, боже мой, он ведь Медичи, и вдобавок его поддерживает ненавистный Мазарини. Гастон устал и растерян – медики Faculté[5] дают ему недолгий срок, – он проводит дни в постели, никого не принимает. Жена, словно ее и нет, коротает время, строча слезные письма немецким родственникам – лотарингские принцы на них помешаны, – пока их плохо одетые, беспризорные дочери ссорятся, сплетничают, строят из себя святош. Что касается Маргариты Луизы, ее заботит лишь одно: как можно скорее выйти замуж, притом удачно, повелевать, танцевать, играть, охотиться и принимать почести. Она не так богата, как ее единокровная сестра, которая и без мужа держит двор, как королева. В общем, только и ждет, когда завершится тосканская сделка. Тем временем Гастон подтверждает приговор медиков, умирая как по предписанию, и его вдова погружается в траур – прощай, праздники, игры, балеты. Маргарита рыдает, молит о спасении, ее преследует кошмар монастыря: там заканчивают свои дни бедные принцессы. И вот появляется королевский посланник. Людовик, еще не «король-солнце», ждет ее к себе и встречает с улыбкой: Ну как, ma cousine[6], что скажете о принце Козимо? Не хватает лишь вашего согласия. С безупречным реверансом и очаровательной улыбкой она отвечает: Сир, я согласна.
В палаццо Питти между тем царит атмосфера таинственности: шушуканье, семейные советы. Говорит великий герцог Фердинандо II:
– Лучше не найти во всей Европе – благородная кровь, молодость, красота, кроткий нрав, здоровье. Сведения достоверные, из первых рук, от Вонзи, а тому их сообщила мадам де Гобелен, приближенная Орлеанского дома.
Говорит великая герцогиня Мария Виктория, женщина, полная подозрений:
– А мы уверены, что девушка – добропорядочная католичка и не впала в заблуждения Пор-Рояля и ересь янсенистов?[7] Разве танцы, пение и игра на спинете[8] – достоинства? Французский двор развращен, о нем рассказывают такое, что кровь стынет в жилах. Если бы только удалось возобновить переговоры с немецкой принцессой…