Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 40)

Вдруг, в одно из утро мне позвонил Оскар. Он сказал, что ему нужно срочно сделать кое-какую работу и что он хочет со мной посоветоваться. Но ведь это было против правил? Только каких правил? Тех, которые я придумала сама для себя или тех, что мне придумал Магни на своём эксперименте? Я билась во внутренней истерике, но сменила свой тон на душевное равновесие, чтобы просто успокоиться и найти те точки соприкосновения с мудростью, что помогли бы мне. Там, на расстановке уже другого смысла любви я решила, что буду тайно встречаться с Оскаром и посмотрю, что из этого выйдет. На моём лице не было ни одной морщинки, но во взгляде таилась какая-то лисья неопределённость. Её очертания имели иной выход вокруг такого профессионального мастерства. Когда я молчала и даже, не задавая вопросов могла просто уложить свой космос предварительного стона души и умереть в самой себе.

Такое могильное ожидание проходило постоянно, когда я говорила с Магни, а он в своей растерянности не имел ко мне подхода. Как к человеческому созданию или к лучшей модели сердечной красоты, что теплится на том конце своего символического чувства юмора. Так и я могла бы сегодня взойти на такие глаза, но реальность отражалась уже совсем в иной перспективе взросления. Уже в июне мой тип характера я сменила на датский новый образ временного помешательства. Я постоянно чего-то ждала и не могла внутренне успокоиться, но меняла свой оттенок души, чтобы ублажить какую-то слепую форму мнительности изнутри. В такой форме мнительного восторга мой сдвиг был прямо передо мной, а лампа горела так ярко, что несмотря на весь фитиль - его нельзя было чётко увидеть. Только полная Луна на небе могла бы приободрить мой словесный тип жалости к себе, но роняла немыслимый выдох куда-то наверх. Так и я, стояла и отражалась в таком бледном рассвете ночного пейзажа, пока спал Магни и думал ночами всё больше и больше.

В один из дней на таком расстоянии внутреннего космоса я застыла полностью. Ведь нам пришлось уже собираться в поездку и только мы втроём стали бы менять окраску ревности на смысловой шок, когда его не видишь вовсе. Так и я не видела своей шёрстки, но видела только Оскара в его тёмном пиджаке и так хорошо сложённого, что можно было бы говорить вечно. Может с ним, а может в таком безумии - уже обращаться и к причине моей болезни. Ведь любовь не проходит бесследно и мне тяжело там одной: оставаться и ждать, что эта поездка будет прочной и окажет на меня благотворное влияние. Я не могу сказать, в какой из дней я поняла это моё личное ощущение свободы страсти, но вымучила тот ток своевременного схода лавины. Когда ты внутри на неё не смотришь, но отражаешься также прекрасно, что и зазеркальные тени в мирном соотношении системы взглядов к женщине.

Я не была внешне больной Трюд, но была в таком состоянии материального восторга, что имела прочный вид настороженной гостьи внутри морали. И там, на самом кончике ножа я была бы ещё более свободной, если бы не летела с дикой окалиной смерти. Когда притвориться уже нельзя, но ты точно знаешь, что Трюд может быть счастливой и внутри хорошенькой принцессой на горошине. Ещё бы мой завтрашний замысел помог мне раскрепоститься и выжать ту страсть внутри колодца мудрости, что гибнет на праве в жизни. Гибнет и ищет уже отражение тёмного гоблина, чтобы постичь там фатализм и кромку удовлетворения малого достатка к любезности жить. А жить я могла также неизбежно и робко, как жила бы Трюд на самом таком необитаемом острове. Что хочет понять уже не меня или свой животный мир, но хочет приободрить слабого зверька на уже окончательной пропасти в созданной личности.

Я нашла внутри себя самой такого зверька и просто оробела. Чтобы не мучить собственную гордость я слабо закрылась таким ощущением любви и мучила себя только по ночам. Приближался день отъезда и я сказала об этом Оскару, чтобы тот не мучился и не отваживался гулять около моего дома в такой обстановке. Что хочешь сегодня иметь много друзей и знакомых, но тянешься к одному единственному человеку, что обещает тебе комфорт, в котором и сам не заподозрит слабое дуновение ветра в голове. В моей всё только начиналось и ждало уже остановленное сходство - быть просто Трюд, но не говорить при этом ничего. Вести себя также естественно и гордо, не опуская свои плечи, но познавать первозданную глубину хаоса только по ночам. Там я могла бы утверждать уже свой тёмный порок или вихрь самоназванной бренности игры воображения, что даже Магни не выглядывал бы за решётку такой мудрости. Когда ты сможешь сделать её самостоятельно, но вокруг никто не сможет её увидеть, а будет тонко прислушиваться к внутреннему голосу и ждать ощущения завтра.

На моём веке я ездила всего пару раз по Европе и не могла себе похвастаться презрительной улыбкой путешественника с большой руки. А может и с большой ноги, что тает постоянно в таком же первозданном мире требований к жизни, которые убегают всё дальше и дальше и не дают мне покоя. Мы вышли из аэропорта и направились прямо в гостиницу Египта. В ней мы оставались всего дней пять, но сколько эмоций я ощутила в такое время, что жар зажёг бы мои глаза всё ярче и ярче. Внутри профессионального чувства юмора я сложила там такую же пирамиду и стала поклоняться местным Богам. Они видно меня услышали и вдруг мне позвонил Оскар. Он сказал, что скучает и не может больше скрывать наших отношений. В такой солидной атмосфере я прислушалась к откровению внутри и песок сам заговорил из моего бренного тела зверька. Я стала понимать шум воды и моря, я стала видеть песок не таким жёлтым, как он есть на самом деле. Точно предлагая свои современные пути оправдания внутри психического чутья, будто бы я больна какой-то невыразимой болезнью и мне нет дела до моего лечения. Только внутри сверлит какой-то сверчок и манит к поколению гордости всё дальше и глубже, чтобы неизбежность стала ещё и оправданием мнительности в душе.

В которой я могла бы оказаться уже сегодня. Но только в Египте, где много экзотики ставило мне барьер на лице уже моего женского движения к жизни. Там я меняла опять свою атмосферу мысли и готовилась умереть так быстро, что если Магни всё узнает, то будто бы в одно мгновение. Точно на другой планете нет такого обращённого идеала к жизни, а есть только роковые стечения обстоятельств, за которыми пирамиды могут складывать мой свет уже другой любви или ждать, что я не умру никогда. Я обязалась жить в таком состоянии космоса, и умея чинить атмосферное родство благополучия - я стала летать, точно бабочка по пескам. Мне мерещились древние пришельцы, а также другой мир готического послесловия в любви, как будто бы там нет никого кто бы умер здесь. На планете Земля или в тайне уже современного и сакрального тока игры внутри воображения. Так я следила за глазами Магни, который постоянно поглядывал на Агнес и видно рассуждал, как она выглядит или ведёт себя.

Мне не было больно от такого умиротворённого состояния, но я всегда жаждала сказать что-то большее, то что может пригодиться не только мне одной. Я видела заинтересованные глаза Агнес и не могла понять - какую роль они сыграют в моём будущем уже завтра или, например, через десять лет? Мы зашли в местный музей современного искусства Египта и стали разглядывать бесчисленные фрески. Они стояли так плотно к стене, что казалось нам сделается дурно. В такой атмосфере хаотического движения гигантских линий и монументальной росписи. Когда ты не можешь вычеркнуть из головы свой холод личности, но ждёшь, что он станет таким же мазком по дереву - обдавать тебя тайной живописного символизма. Где, быть может, была твоя древняя тайна или хранилась последнее условие мира на этой Земле. В таком приподнятом настроении я вышла из своего забытья, чтобы опять опомниться в культуре дамского чутья. Не то, чтобы датского, но внутри своей городской атмосферы мне хотелось постоянно спать или лежать.

Мы пошли пообедать в кафе и там я наконец-то расслабилась. Внутри по моему лицу висела такая радостная ухмылка, что нетрудно было бы показаться уже чудаковатой дамой. Магни очень активно пререкался с Агнес и они, будто пешие наследники совести стали менять свой эпатажный разговор на другое поле любви. В нём не было меня и я точно не могу сказать, когда бы я могла там появиться. Я точно призрак касалась каждой части этой мутной атмосферы, а потом будоражила свой противный хвост. Так я собирала свои мысли в кучу волос, чтобы казаться себе более привлекательной или сменять там жару внутри египетских пирамид на бледное поле европейской презрительности. Мы шли по пустым пескам. Где было много начальников и подчинённых, но больше всего мне запомнился юмор Агнес. Она сказала, что снова хочет растащить свои мечты по углам, давно прикидываясь то дурочкой с главной улицы Копенгагена, то монеткой в таком приоритете мудрости, чтобы все говорили только о ней. Я металась из стороны в сторону, чтобы не понять - то ли я могу выглядеть лучше, чем Агнес, то ли мне кажется, что она не дотягивает до моего мысленного идеала личности?

В таком объёме сложной атмосферы говорило что-то неподъёмное и в точности прекрасное, что сами мы могли бы понять, гуляя по Египту. В этой поездке было что-то незабываемое, а стало внутри плескаться - будто мутные воды океанской пучины и донельзя красивые формы мерцающего и важного символизма древности в глазах. Я хотела было предложить ещё куда-нибудь пойти погулять, но ужасно устала, а с моих губ стекала некая форма лени. Чтобы потом запрячь ещё больший смысл - делать ноги, пока не поздно для меня самой. Я не нашла большей причины, чем уединиться одной в отеле, когда Магни и Агнес виделись в кафе. Там я переложила весь свой сознательный опыт на строчки из любимой поэзии, чтобы ещё раз приблизиться к незавершённости этого мира, а также к бледной харизме, которую я так хочу понять сегодня. Я нашла бы её в своих глазах, но угадала только тонкое рождение прежней истины и тон, в котором хочу понять себя саму. Как можно жить или проживать эту жизнь, не перетаскивая свой нервный символ души куда-то на другую половину нравственного одеяла личности.