Анна Алексеевна – В номере 128 (страница 2)

Через восемь часов она уже сидела в такси по пути в старый город и смотрела на мелькающие за окном огни, впервые за долгое время выдыхая — не дыша глубоко, не планируя следующий шаг, не прокручивая в голове дедлайны, а просто сидя и глядя, как проплывают мимо указатели на турецком, минареты, кипарисы. Водитель молчал, и она молчала — это было идеальное соседство.

Она сняла номер в небольшом отеле в районе Фатих, и комната оказалась маленькой, с окном во внутренний двор, где росли какие-то кусты и по утрам орали кошки. Стены были выкрашены в бледно-бежевый, на тумбочке стояла пластиковая бутылка воды и записка от предыдущих постояльцев на русском: «Сходи в Гюльхане, там кошки». Она улыбнулась — это было похоже на знак.

Первые два дня она почти не выходила из номера. Она просто спала — до обеда, до часу, до двух, провальным, тяжёлым сном без снов, когда просыпаешься и не понимаешь, какой сегодня день. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и она специально не брала его в руки: никакой работы, никаких писем, никаких созвонов, только она, тяжёлое одеяло и тишина, которую никто не нарушал. Просыпалась она голодной, шла в маленькую кофейню на углу за флет уайтом — не сладким, с горьким послевкусием — и пила его маленькими глотками, сидя на подоконнике в номере и глядя на двор, на чаек, на мокрые листья. Она думала о чём-то пустом: о том, как пахнет море зимой — солью, йодом, свободой, — о том, почему кошки всегда находят солнечные пятна, о том, что в Москве сейчас, наверное, снег.

О нём она не думала. Правда. Она запретила себе, вычеркнула, словно тот диалог был случайной главой, которую она прочитала в чужой книге и забыла. Но по ночам, когда город затихал и в окно влетал ветер с Босфора, она ловила себя на том, что тянется к телефону не чтобы написать, а просто проверить — вдруг он появился, вдруг он искал её. Она клала телефон обратно и закрывала глаза, но не спала — слушала, как бьётся сердце.

На третий день она наконец вышла. Стамбул встретил её холодным ветром с Босфора и низким небом, которое обещало дождь, но всё никак не решалось. Она надела свой любимый длинный лонгслив, накинула на плечи свободную худи и побрела в сторону парка Гюльхане. Город был почти пустым: не сезон, нет туристов, только редкие прохожие, продавцы симитов, греющие руки о тележки, и бесконечные кошки. Они были везде — на скамейках, на ступенях мечетей, на капотах припаркованных машин, — и смотрели на неё наглыми жёлтыми глазами, словно спрашивали: «Ты кто такая? Чего припёрлась?».

Она села на скамейку в парке с кофе, который взяла из отеля, и просто сидела, глядя на голые деревья, на серое небо, на кошку, которая улеглась на её колени через пять минут, будто знала её всю жизнь. Она гладила кошку за ухом и думала: «Вот оно. Счастье». Она просидела так час, может два, кошка урчала, город шумел где-то вдалеке, и Ане казалось, что она может остаться здесь навсегда — и это был бы неплохой финал.

Дальше были дни, похожие один на другой. Она спала до обеда, просыпалась, заказывала кофе, полчаса тупила в потолок, потом медленно, лениво, без всякой цели выходила на улицу. Она бродила по улочкам, где пахло старыми коврами и пряностями — корицей, тмином, чем-то сладким, — заходила в крошечные магазинчики, трогала керамику, рассматривала расписные тарелки, ничего не покупала, садилась в уличной кофейне, пила ещё один кофе, читала на телефоне какую-то ерунду — новости, посты, мемы, ничего серьёзного. Она гуляла по паркам — их в Стамбуле много, и в каждом кошки, — приносила им корм из ближайшего супермаркета, сыпала его на газеты, сидела рядом и смотрела, как они едят. Одна белая кошка с облезлым ухом стала её тенью: ходила за ней по пятам, тёрлась о ноги, требовала внимания, и Аня назвала её Москвой, потому что она была такой же наглой и шумной. Однажды она поймала себя на том, что разговаривает с ней вслух на русском: «Что ты на меня смотришь? Сама не знаю, что делаю здесь», — кошка моргнула и потянулась к её руке, и Аня засмеялась впервые за несколько дней.

Она ни с кем не знакомилась — просто не хотела. Ей было комфортно одной: в Москве у неё не было такой роскоши, там она всегда на виду, всегда в центре, всегда та, от которой что-то зависит, а здесь никто — просто женщина в огромной худи, с растрёпанными волосами, с кошкой на коленях. Вечерами она возвращалась в отель, заказывала суп и салат в номер, смотрела турецкий сериал без перевода и засыпала в десять — ровно в десять, как ребёнок.

Она почти не вспоминала о нём. Только один раз, когда увидела в витрине магазина тёмную футболку, похожую на ту, что была на его размытом фото. Она замерла на секунду, усмехнулась и пошла дальше, сказав себе: «Совпадение, просто совпадение», — но внутри что-то кольнуло, тихо, почти незаметно.

В день вылета она проснулась рано. Окно было приоткрыто, и в комнату влетал свежий ветер с Босфора, пахнущий солью и водорослями. Она собрала чемодан не спеша, сложила купленные коллегам сувениры — она всегда покупает магнитики, хотя сама не знает зачем, — проверила, не забыла ли зарядку. В автомобиле по пути в аэропорт она сидела на заднем сиденье бизнес-такси — чёрного Mercedes с кожаными креслами, пахнущими дорого и ново, — водитель включил турецкую музыку, какую-то тягучую, печальную, от которой хотелось смотреть в окно и ни о чём не думать. Она смотрела на пробки, на людей, на голубое стамбульское небо, на море, где солнечные лучи переливались на волнах, и думала о том, что пора возвращаться — в Москву, в работу, — и на секунду поймала себя на мысли, как прекрасна её жизнь.

Телефон лежал в кармане сумки, она не проверяла его с утра. Зачем? Сама сделала так, чтобы её никто не нашёл. И в этот момент экран засветился. Она не поверила своим глазам. Он написал: «Привет. Ты где? Я скучал».

Она перечитала сообщение один раз, второй, третий, и сердце — глупая, непослушная мышца — ёкнуло где-то под рёбрами. Она почувствовала это физически: горячую волну, которая поднялась от груди к горлу, и пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. «Ты удалила диалог?» — спросил он следом. Она не ответила, просто смотрела на экран и не знала, что сказать: правду? «Да, удалила, потому что ты не отвечал, а я психанула»? Слишком откровенно, слишком больно.

Он написал снова: «Я не специально пропал. Потом расскажу». Она сдалась и набрала коротко: «В Стамбуле была. Лечу в Москву». «Давай увидимся?» — ответил он быстро, без паузы. Она усмехнулась: посмотрим, кто из них теперь будет ждать. «Посмотрим», — написала она.

Он отправил голосовое сообщение, но она не стала его слушать — убрала телефон в карман, и до самого аэропорта он больше не писал. Но сообщение горело на экране, и она перечитала его ещё раз, и ещё, не включая голосовое.

В самолёте она сидела у окна, смотрела, как Стамбул исчезает в облаках: сначала были видны минареты, мосты, потом только голубое марево. Она достала телефон, открыла чат, посмотрела на его «я скучал», и пальцы зависли над клавиатурой — она хотела написать что-то ещё, что-то важное, но не написала. Убрала телефон, закрыла глаза и почувствовала, как внутри что-то меняется: не любовь, не влюблённость, а что-то другое, более глубокое, более опасное — понимание. Она поняла, что её задело по-настоящему, не так, как на работе, когда срывают дедлайн, и не так, как с друзьями, когда кто-то забывает поздравить, а так, когда задета та самая мечтательница, которую она прятала под килограммами ответственности и чужих ожиданий.

Она закрыла глаза и представила его лицо, представила, как он сидит где-то там, в своём городе, и пишет ей, думает о ней, скучает. «Осторожнее, — сказала она себе, — ты ещё не знаешь, кто он». Но сердце уже не слушалось: оно сделало свой выбор ещё в том такси, когда экран засветился. Самолёт набрал высоту, Стамбул остался где-то внизу, а впереди была Москва и он, и неизвестность, которая вдруг перестала пугать.

Глава 3. Засыпай со мной.

Он написал на следующий день после её возвращения из Стамбула: короткое «Как долетела?» — без смайликов, без восклицательных знаков. Она ответила «Нормально» и замолчала, потому что не знала, как теперь разговаривать с ним. Они не виделись, были только эти редкие голосовые, которые она переслушивала по ночам, лёжа в темноте и прижав телефон к уху, как девчонка. Он не торопился, не давил, не спрашивал, почему она удалила диалог, — просто написал «как долетела?», будто ничего не случилось, будто не было трёх дней тишины, после которых она психанула и стёрла всю переписку.

Она ответила, и снова началось то же самое: медленная переписка, его паузы, её попытки не проверять телефон каждые пять минут. Но теперь было что-то другое — что-то, что она не могла назвать, но чувствовала кожей. Может быть, он стал мягче, а может быть, она перестала притворяться, что ей всё равно.

Через несколько дней он сказал, что уезжает: «На какое-то время. Работа». Она не спрашивала куда и надолго ли — ей казалось, что спрашивать это уже слишком лично, слишком близко, а она ещё не разрешила себе этого. «Поняла, — ответила она. — Удачи». «Ты не будешь скучать?» — спросил он, и это был первый раз, когда он задал вопрос о чём-то таком. Обычно он держал дистанцию — вежливую, безопасную, без намёков, — а тут «не будешь скучать?». Она перечитала сообщение несколько раз, пальцы дрожали, и она ответила: «Посмотрим».