под сенью желтых слив...
А распрощавшись со святым отцом,
иду в корчму
и балуюсь винцом
с милейшим мэром Шипки допоздна...
И наша ночь привольна и красна...
А поутру тропа блестит росой...
Спит мэр еще...
Красотка Гюргя спит...
А я, с трудом являя бодрый вид,
бреду под виноградною лозой
к отцу Иосифу
пить чай,
читать стихи,
чтоб отпустил вчерашние грехи.
4
Вы видели,
как солнце над Балканами
восходит,
расправляется с туманами
и гонит притаившуюся темь?
Оно взлетает молодо и круто
и мне орла напоминает тем.
И наступает славная минута,
когда оно коснется старых плит,
могильных плит,
где прапорщики — брянцы,
они среди Балкан не иностранцы,
мертвы тела их —
гордый дух парит.
Их матери седые не оплачут,
их матери давно лежат в земле...
Но как могилы эти много значат
для нас, рожденных в Пскове иль в Орле!
Сей отблеск солнца
прямо в душу светит,
когда коснется памятных камней...
И если б Шипки не было на свете,
то просто б жизнь моя была бедней!
5
Туда, где спят солдаты и полковники,
со всех краев страны идут паломники —
министры из Софии в черных «Волгах»,
крестьяне в свитерах простых и колких;
но я запомнил шустрого мальчишку,
он к памятнику подбежал вприпрыжку,
и, резвость сдерживая через силу,
акацию он бросил на могилу.
И улыбался мальчик откровенно,
не чувствуя трагедии военной...
Но посмотрели взрослые сурово
и высказали порицанья слово.
А я в его ребячливости милой
смысл уловил какой-то скрытой силы, —
вот так,
трудам войны не преданы,
быть может, с легкостью,
что странна ныне,
посмотрят на старинные твердыни
грядущего румяные сыны.
Но я ведь сын блокадных горьких дней,
там прах моих ровесников рассеян...
И потому я здесь благоговеен,
что знал войну
и знаю цену ей.
