Анна Ахматова – День поэзии. Ленинград. 1967 (страница 57)
Степан Петрович пробует подпругу,
Он в бурой шубе, кряжист, бородат.
Степан Петрович подымает руку,
И лошадь валко пятится назад.
Как медленно светает над лесами!
«Садись, племяш», — он глухо говорит.
И вот уже поскрипывают сани,
Сбивая снег с молоденьких ракит.
Еще ночной у Пскова где-то поезд,
Он будет в Стругах утренним моим.
Летят березы,
Белые по пояс,
А мы про лето с дядей говорим.
— Ты летом приезжай.
— Да как отпустят.
— С сенцом поможешь. Хлев переберем. —
Слова у дяди грустные, как гуси,
Застигнутые в поле ноябрем.
— Продай корову, — я ему толкую, —
Купи козу. Вам с бабкой в самый раз.
— Все чаще тянет, брат, на боковую.
Да я бы продал. Баба не продаст.
Внучата к молочку приедут в мае.
Куплять в совхозе как-то не с руки. —
И он добавил, вожжи подбирая:
— Всю жизнь мы у скотины батраки.
Он достает чекушку и закуску,
Подмигивает, глядя на меня.
Каурый конь торопится впритруску,
Совхозный конь везет за три рубля.
Не знаю я, на что мой дядя метит,
Когда кричит, воткнув в буханку нож:
— Как ни живи, племяш, на белом свете,
А солнце не переживешь!
Что это — крик о старости постылой?
А может, вздох о прожитой весне?
...Дорога за ночь здорово настыла,
Аж посинела, бедная, совсем.
Поют, поют, поскрипывают сани,
Сбивают снег с молоденьких ракит.
Над негустыми псковскими лесами
Рассвет, как сеть зеленая, висит.
ГЛЕБ ГОРБОВСКИЙ
* * *
С торбою военной за плечами
Шло оно гремучими ночами,
Шло оно сквозь рвы и воронье,
Детство шло уставшее мое.
Вот оно присело, сгорбив тело,
На остатки взорванного дома.
А земля все явственней старела
И была все больше незнакома.
...Что тогда в душе моей
творилось —
Я теперь не помню...
Я лишь помню:
Женщина лопатой
Землю рыла,
А затем туда
Упала бомба...
* * *
Я на крыше...
Гляжу в слуховое окно.
Надо мной толчея измочаленных туч.
Я давно не спускался на пешее дно 
