И самодельным ятаганом
Мездры отброшен белый шелк.
А я по совести, по долгу
Законом встал в лесной глуши.
С пяти шагов подняв двустволку,
Сказал: — Ложись!
Суши ножи!
АНАТОЛИЙ ЧЕПУРОВ
* * *
И осенью бывает тишина,
Высокая, до маковки небесной,
Когда природа вся погружена
В полдневный сон, глубокий и чудесный.
Горят деревья пламенем таким,
Что в воздухе ни шороха, ни жара,
И не бежит зверье, глотая дым,
От этого великого пожара.
В бега пустилась лишь одна лиса,
И там, где ступит хитрая трусиха, —
Ложится молча рыжая краса
И у деревьев догорает тихо.
* * *
Веселыми, зелеными платками
Березы машут, глядя в небеса.
У белых ног цветными огоньками
Горит грибная спелая роса.
А дальше лес такими мхами выстлан,
Что впору здесь стоять боровику.
Но, упиваясь воздухом смолистым,
Форсит поганка в шляпке набоку.
И светлый бор обозревая грустно,
Подумал я, как справедлив народ:
Что свято место не бывает пусто —
Кряж не займет, тотчас ольха взрастет.
Н. К. ЧЕРКАСОВУ
А что я утверждаю? —
Свет в окне,
Когда ни зги не видно,
Пламень чая,
Когда мороз,
Куражась и серчая,
Даст прикурить
На снежной целине,
Дорогу на огонь
Своей звезды,
Следы сапог
И добрых рук следы
На том пути,
Что жизненным зовется.
А что еще? —
Весь мир, которым ты
Дышал и жил,
С открытой высоты
Успев сказать:
«Все людям остается!»
НАТАЛЬЯ БАНК
Мог ли он думать, что и его том встанет рядом с другими — классиками советской поэзии, старшими современниками и учителями — Маяковским, Багрицким, Есениным, — солидный том «Библиотеки поэта», прокомментированный, с отделом «Варианты» и большой вступительной статьей, чуть ли не «полное собрание», за вычетом всего пятидесяти стихотворений.
Корнилов — классик?
Ему было чуть больше тридцати, когда он ушел. Остались замыслы, планы, рассчитанные на годы и годы. Составил пока только «Тезисы романа» о своем «большом поколении». Мечтал создать образ Ленина. Начал и не закончил несколько поэм. Какая зрелость была впереди?
Но встали рядом героическое «Триполье» и «Тезисы романа», задорная «Песня о встречном», грустно-смешные стихи о медведе, у которого «от меда зубы начали болеть», горчайшая «Елка», пронзительная «Соловьиха» — и обозначилась ясно, неоспоримо простая истина, что без Бориса Корнилова была бы неполной картина большой русской, советской поэзии.
Бродила, металась, искала выхода стихийная поэтическая сила. И там, где ей удавалось вырваться на поверхность, начинали бить ключи редкой красоты и особенной лирической мощи, полуприглушенной, словно сдерживаемой до поры.
Похваляясь любовью недолгой,
растопыривши крылышки в ряд,
по ночам, застывая над Волгой,
соловьи запевают не в лад... 
