Анна Агатова – Шальная магия. Здесь (страница 25)
Он с трудом держался на ногах, был грязен, будто падал в лужи, а потом вставал и целеустремлённо пёр дальше, потому что на его плече висел мертвецки пьяный Семёнович. Вот у кого ноги вовсе не держали, подламывались, и судя по его виду, не однажды.
— Лю… Любань! Му… мужа встре… ча-ишь? — сказал Димка с пьяной улыбкой и почти не открывающимися глазами. — Уважаешь!
И, почувствовав себя наконец дома, отпустил Семёныча. Тот, потеряв опору, грязным мешком картошки осел, каким-то чудом не на пол, а на топчан у входной двери.
Люба поджала губы и молча прошла в свою комнату, поставила чайники — и большой горячий, и маленький пустой — на стол. С вежливой, но немного натянутой улыбкой сказала:
— Присаживайся, Варя, сейчас торт разрежем, попьём чаю. Может, заваришь пока я на минутку отлучусь? — и достала из кухонного шкафчика над столом нож и жестянку с заваркой. — Вот, с чабрецом. Очень ароматный!
Варя почти с ужасом посмотрела на хозяйку, но заторможено кивнула и присела к столу, рассеянно крутя в пальцах банку с чаем. Люба засомневалась, услышали ли её.
Из коридора раздался возмущенный женский крик, а затем в дверь Любиной комнаты загромыхали кулаки.
— Любка! Твои опять пьянючие! Убери немедленно! А то я… Не знаю, что сделаю!
Людка. И в голосе — ещё более визгливом захлёбывающиеся ноты.
— Любовь, немедленно уйми алкашей! Людочке нельзя волноваться! — это уже толстый Людкин муж. Тон пониже, но возмущения не меньше.
Да, Людочка в счастливом ожидании щеголяла огромным, словно трамвайный вагон, животом и требовала к себе невероятного сочувствия и понимания. Её мало интересовало, что соседи не муж, проникаться её уникальным состоянием не обязаны, и чего-то требовать от них — дело бесперспективное. Но она с настойчивостью бульдозера требовала.
Вот как сейчас — из коридора послышались звуки хлестких ударов. Похоже, Людка всё же придумала, что сделать с "пьянючими" алкашами и немедленно приступила к реализации плана. И Люба, не глядя на гостью, вышла из комнаты.
— Всё, Людка, всё, — перехватила она руку соседки, тряпкой лупасившей Димку. Тот стоял на карачках и упирался головой в грязное плечо Семёновича. Старик сидел, привалившись к стене, грязные седые космы закрывали лицо и покачивались от каждого движения Димки.
Толстуха подняла на Любу перекошенное лицо — из расхлябанного хвоста выбились волосы. Людка дунула, но непослушные лохмы лишь слегка приподнялись и снова упали, закрывая глаза. Выдернула руку из захвата и демонстративно резко, насколько позволял огромный её живот, развернулась и вперевалку пошла в свою комнату, через плечо шипя, что подаст в суд, если её не рождённому ребенку причинят вред.
Люба провожала её взглядом, пока соседская дверь не закрылась. Потом повернулась к пьяницам и сморщилась от вони и грязи. Помогла Димке подняться, снять замызганную одежду, после чего отправила его, качающегося и что-то бурчащего, в его комнату спать, а сама занялась Семёновичем.
Он был ужасно тяжёлым, и Люба взмокла, снимая разбитые ботинки, с которых валились комья размокшей земли, пропитавшуюся грязной водой куртку и штаны. Принесла из ванной стариков таз, сбросила в него грязные вещи, а обувь переставила на газету, валявшуюся под топчаном. И задумалась над расслабившимся телом.
— Давай вместе, — недовольно пробурчала баба Валя, бесшумно выходя из своей комнаты. Тефика предусмотрительно не выпустила.
Вдвоём они ухватились за несвежую рубашку соседа и поволокли его в комнату, благо, замок у него закрывался только изнутри. Дотащив до грязного старинного половика, на нём и оставили.
— Ему всё равно, — недовольно проговорила запыхавшаяся соседка, — а мы не обязаны пупки себе надрывать, на кровать его затаскивать. Пойдём.
Люба готова была расцеловать Матвеевну, настолько вовремя она пришла на помощь. Она иногда вот так подставляла плечо, внезапно являясь в подобных ситуациях. Самой Любе ни за что не перетащить бы старика, ставшего тяжелым, как глина, а просить Варю — это было уже за гранью.
Ещё пришлось протирать пол в коридоре. Не слепой же старухе это поручать?
И только после этого Люба вернулась к себе, где за столом с бутербродами и домашним тортом сидела Варя — лицо застывшее, спина неестественно прямая.
— Извини, немного задержалась, — сказала Люба.
Руки от усталости дрожали, хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть, чтобы ничего из этого вечера не помнить. Но надо всё же выпить чаю, ведь человек её ждал, торт вот принесла, сама пела небось.
Злость испарилась. Осталось сожаление. Теперь, после всего этого, и это было ясно как дважды два, никакой дружбы не будет. Но сейчас нужно держать лицо и быть вежливой до конца.
— Давай, что ли, чай пить? Или чайник остыл? Подогреть? — спросила, касаясь ладонью бока старого эмалированного чайника.
Не кипяток, просто хорошо теплый. Нет, не будет она его греть. В таком состоянии, как у неё, не холодный — и слава богу. И налила себе чая.
— Да не хочу я… — проговорила Варя, и её лицо жалобно перекосилось. — Люба, это же… Это же кошмар!
Люба пожала плечами — кому кошмар, а кому и будни. Жаль, конечно. Могли бы дружить на работе. Но некоторые лезут, куда не просят, и всё разваливается.
И взяла бутерброд.
— Как ты так живешь?! — между бровей Варя залегла морщина.
Люба пожала плечами, сосредоточившись на пережевывании — иногда и правда лучше молча жевать. А подруга продолжила:
— Так нельзя! Надо что-то делать!
Люба подняла на неё глаза и, проглотив, спросила, вроде бы серьёзно:
— И что же?
— Закодировать хотя бы… — почувствовав подвох, Варя снизила тон.
А хозяйка только покачала отрицательно головой:
— Кодировала. Не помогло.
— Ну я не знаю… Продать жильё здесь, купить в другом месте. Уйти на квартиру, в конце концов!
Люба хмыкнула, запив остывшим чаем последний кусочек бутерброда. Чтобы не было соблазна наговорить лишнего, отрезала себе от торта гостьи большой кусок и положила в тарелку, налила ещё чаю. Не пропадать же добру?
Было бы глупо рассказывать о том, что поменять своё жильё она может только на что-то подобное — не в Москве живут, — а снять и того хуже. Не с её зарплатой.
Да и пробовала она, когда ещё оставались кое-какие деньги, а терпения — уже никакого. Но это ничего не изменило. Пока она перевозила вещи, Димка выследил её и стал доставать по новому адресу, являясь то попросить на опохмел, то закатывая пьяные скандалы с требованием вернуться. Соседям такое не понравилось, они подключили хозяйку квартиры и потребовали прекратить эти концерты, иначе — вызовут полицию. А с полицией еникому дела иметь не хотелось. И пришлось Любе возвращаться на старое место с одним только достижением — огромной дырой в финансах.
Больше она такие эксперименты не проводила. Меняла уже не внешние условия, а лишь отношение к происходящему: смогла отгородиться в своей комнате, создав собственный уютный мирок с чистым окошком и цветком на подоконнике, нарядными, хоть и простенькими шторами, уютным диваном, любимым креслом, тёплым ковриком на полу. Сюда никому не было ходу, она одна была здесь хозяйка.
А ещё внутри этого мира, в воображении возвела маленькую крепость, свою «шальную магию»: короткие чудесные истории, которые шаг за шагом, год за годом переплавились в одну, в которой в прекрасном мире жила-была начинающая свой жизненный путь девушка, молодая, красивая, успешная, преодолевающая трудности, позволяющая Любе вместе с ней проживать полную и счастливую жизнь.
Торт у Вари и в правду оказался чудо как хорош.
— Ешь, вкусно, — пробормотала Люба, роняя на стол крошки.
И хорошо, что говорить трудно. Лучше промолчать.
Вот пришла и вынудила пустить к себе в крепость. Вытянула наружу ту часть жизни, которую Любе показывать не хотелось. Но пришлось. На Варю вывернулось всё непотребство, она его рассмотрела хорошенько, в подробностях, и ещё советы стала давать, которые никому не нужны.
Как тут не злиться? Но Люба будто душу в холодильник сунула. Или обезболивающим обколола. В общем, не злилась. Просто констатировала потери. И сожалела.
Варя, видя, что разговор не клеится, наконец догадалась, что пора домой и быстро ушла, оставив Любу наедине с остывшим чайником и недоеденным тортом.
И хотя на работе она никому не обмолвилась ни словом о том, что видела, — чего втайне Люба опасалась, — и продолжала её поддерживать, организовывая на все праздники в качестве подарков любимую пряжу, дружеские отношения и в самом деле потеряли свой дружеский тон, стали прохладно-вежливыми.
С одной стороны, Варя сама пришла, её никто не звал, но с другой… Ничего изменить было нельзя, и Люба делал вид, что ничего-то и не было, она всё равно чувствовала себя виноватой. А потом, когда электронный магазин стал давать небольшую, но приятную копеечку, к вине примешалась неудобная, как крошка в постели, благодарность.
Развалившиеся после первого же осеннего дождя босоножки перестали быть проблемой — в «Карусели мастеров» у Любы скопилась сумма, которая позволяла решить этот вопрос. А к весне, если так пойдёт, можно буде купить не только новые босоножки, но и туфли, и сапоги, и ещё кое-что по мелочи. Электрочайник, например, уже стоял у неё в комнате. Это светящееся при включении чудо позволяло ей не идти на общую кухню, если нужен кипяток. И Люба пользовалась им с особым наслаждением — осознание, что владеет этакой роскошью как будто добавляли вкуса вечернему чаю.