Анна Агатова – «Неотложка» вселенского масштаба (страница 28)

— А эта туника снимается? Или я так и буду всю жизнь наблюдать, как поживают мои внутренности?

В зеркале всё ещё отражалось мерное зеленоватое мерцание в области сердца. Это нервировало.

— Конечно. Пожелай, и я сниму её с тебя. Можно желать мысленно.

— Хочу снять тунику, — быстро проговорила я. Какой-то миг, и белые латы сверкнули, и в зеркале я больше не видела ни своих костей, ни биения сердца. Выдохнула облегчённо.

— Хорошо. Тогда ещё вопрос. Где ты находишься? Покажись.

— Я везде. Ты во мне. Я вокруг тебя.

Я представила себя маленькой рыбкой в животе у большой рыбины и передёрнула плечами.

— Не совсем так. Ты живая, я — нет. Ты на станции, в моём воплощении, ты мой житель, но при этом я в тебе тоже, иначе ты не слышала бы меня.

Я потёрла ногу в том месте, где только что ровняла кость, прикрыла глаза. Не понимаю. Дом? Дом, который может мыслить?

— А туника? — я потрогала себя за плечо, где блеснули, исчезая, белые латы.

— Tunica — это...

И дальше пошла какая-то тарабарщина из знакомых слов, но в таком сочетании, что понять было невозможно. Брови мои взлетели вверх, да так и застыли.

— Допустим, — остановила я непонятную болтовню. — Зачем она?

— Она помогает мне сделать из тебя идеального ассистента.

— Ещё более идеального?

— Когда ты в Tunica, мы абсолютно едины, я могу двигать руками, они и твои тоже, конечно, но и немного мои, мне легче воспринимать твои мысли и интуицию и, значит, легче воплощать твои желания и мысли.

И в глазах замелькали картинки, поясняющие, показывающие всё то, о чём говорил голос. А потом я прикрыла веки, пытаясь отключиться от этих чудных и жутковатых картинок, чтобы обдумать услышанное.

— Значит, тот, кто говорит у меня в голове, это ты? И ты... — спросила, наконец, уловив мысль.

— Я. Я Вселенная. Большая Вселенная, в которой живут такие существа, как ты. Помнишь, как ты складывала костяные пластинки?

— Да.

— Если бы ты делала это пальцами, то у тебя ничего не получилось. Верно?

— Да.

— И у тебя в руках появились инструменты, которые сделали возможным твою помощь. Так?

— Так.

— Вот и у меня так же: ты подобна инструментам, которые делают возможным то, что ранее было невозможно. Вы, люди, очень маленькие, а я слишком большая. Но я от вас завишу, как, например, большой лес от муравьёв.

Я долго молчала, переваривая услышанное. В общем-то, всё было понятно, но... Чувствовать себя инструментом было неприятно. Я же живой человек, со своими мыслями и желаниями, а не какая-то бездушная железка.

— А как ты находишь тех, кому надо помочь?

— Среди муравьёв есть те, от благополучия которых зависят очень многие. Вроде самых главных муравьёв в каждом муравейнике леса. А есть другие, не такие важные, но они так сильно чего-то хотят, что я слышу их голоса и спешу на помощь. И как мне помочь кому-то из маленьких муравьёв? Только через такого же муравья, с которым я могу общаться. Для меня этот муравей — ты. Понимаешь? Ты — мои руки.

Так и вправду было лучше — не бездушный инструмент, а очень особенная среди всех. Мне очень-очень хотелось быть особенной и неповторимой, хотелось быть полезной и незаменимой. Единственной.

И я приняла предложение Вселенной, моей Всёли, стать её руками.

А ещё... Мне было хорошо в закрытом белом помещении станции, хорошо и спокойно.

Не страшно.

ГЛАВА 8. Двойняшки

— Иди, — тихое Всёлино, и дверь передо мной распахнулась.

И я пошла.

Несколько шагов в ярком солнечном свете, и я сощурилась, глядя себе под ноги. Легче не стало – что-то белое, сияющее резало глаза. И только мои сапоги, что мерно показывались из-под плаща при каждом шаге, успокаивали взгляд, хотя и смотрелись дико на белом… мраморе? Я приподняла голову – передо мной поднималась лестница. Широкая, длинная, красивая и очень торжественная. Где это я? Даже хмыкнула. Дворец? Оглянулась по сторонам.

Надо мной возвышалось огромное сверкающее белизной здание, и голова кружилась от попытки увидеть, что там, вверху. Оно слепило, сияло в лучах горячего, жгучего солнца. Этот беспощадный жар пока отражался длинным плащом, но я чувствовала — ещё пара десятков шагов, и темная ткань раскалится, а по спине потекут струйки пота.

Я чуть ускорила шаг и взбежала по лестнице в благодатную тень, которая спрятала меня под своим блаженным покрывалом прохлады. И теперь под высокими расписными сводами гулким эхом отдавались мои шаги, будто отражённые от колонн полированного камня, что блестели глубоким желтоватым цветом, от каменного же пола в чудесных узорах. Но все эти красоты я замечала лишь отчасти, краем сознания, тем малым краешком, который нужен, чтобы не споткнуться и не поскользнуться на гладких каменных плитах, отшлифованных до зеркального блеска.

А всё потому, что Всёля снова показывала мне ролики.

— Визуализировала! — по её собственному выражению.

Коротенькие истории показывали мне «чудесные» картинки операций, о которых я только слышала или читала — раньше эти знания Всёля мне не давала в столь развёрнутом виде.

Сегодня же…

Сначала я несколько раз наблюдала, как рождается ребёнок. Собственно, я это уже видела, и не однажды, вживую. Только довелось мне пару раз принимать роды: один — в чистом поле, ночью, у костра, другой — днём, рядом с полыхающим пожаром. Условия были неидеальными, но оба раза детки были самыми обычными и шли головой. А вот сегодня Всёля знакомила меня и с другими вариантами: малюсенькие ягодицы или ножка, а то и вовсе ручка рождались первыми.

— Вот так придерживать, вот так поворачивать, — терпеливо подсказывала Всёля.

Потом начались какие-то совсем уж дикие картины. Такое даже в пьяном бреду не могло привидеться, разве что присниться в страшном сне. Хотя мои кошмары были совсем другого содержания...

Всёля впихивала мне в голову картинки, полные крови, и мне приходилось наблюдать, как тонкий нож надрезает кожу на большом животе, а пальцы другой руки делают рану шире, и снова нож, он режет что-то плотное, белеющее сквозь красные потёки, а вот пальцы отодвигают... мышцы? Ещё ножом, отворачивают слой, разрез на следующем. Это уже мышечный мешок. И из него — мощный поток, и рана захлёбывается в крови, но пальцы быстро ныряют внутрь, а ножницы делают разрез ещё длиннее, кровь прибывает, заливает всё, покрывая и делая невидимым рану. Какие-то ещё руки пытаются это кровотечение остановить, другие ныряют вглубь и выуживают что-то, что заполняет рану, выворачивая её края наружу, и наконец появляется… Что это? Головка младенца?! И те же руки достают из раны, ловко повернув в одну, потом в другую сторону темно-синего, в чём-то белом и крови измазанного ребёнка. Малюсенького, скрюченного. Фу!

И эти «весёлые» картинки прокручиваются в разных вариантах несколько раз — разрез то вдоль, то поперёк, то голова малыша показывается первой, то ножка. Снова и снова крови так много, что мне становится трудно дышать.

— Всёля! У нас сложные роды?

— Да.

— А давай как-то крови поменьше, а?

И кажется, что даже мысленный голос у меня дрожит.

— А как?

— Ну я не знаю... — жалобно пропищала, сдерживая спазмы в желудке. — А можно вообще без всего этого?

— Разве что непрофессионально…

Я вздохнула. Со Всёлей к единому мнению мы не пришли по вопросу методов: можно ли применять все возможные или есть какие-то ограничения. Я была не очень знающей, а она знала слишком много.

— Ну может, как-то перекрыть сосуды?

— Например?

— Чем-то заклеивать их? Сразу, как только разрезаешь.

Размышляя так, чтобы меня слышала Всёля, старлась идти очень неспешно, хотя дворец огромен, и времени, чтобы добраться до цели, у нас много. И путь сама открывался передо мной – сквозь картинки я видела людей. Наверное, это слуги.

— Чем можно заклеить? Напор крови немаленький.

Я морщилась и смотрела через картинки по сторонам: слуги, образовавшие живой коридор, опускались на пол, не давая ошибиться с направлением.

Но Всёля продолжала показывать отдельно действия с женщиной, чей живот зиял огромной кровавой раной, и отдельно — с младенцем, который постепенно менял цвет с темного на нормальный, человеческий, затем плакал, разевая беззубый ротик и морща крохотное личико.

— Всёля, я плохо вижу, куда идти, — попробовала я остановить свою великую помощницу.

Я не понимала тихих вскриков, что слышались вокруг, меня беспокоили люди, падающие на колени и утыкающиеся лицом в пол. Но вездесущая Всёля успевала и тут. Её голос в голове переводил, тихо нашёптывая на понятном языке то, что говорили слуги:

— Богиня! Богиня! Она пришла! Пророчество сбывается!