Анн-Гаэль Юон – Палома (страница 15)
По щеке скатилась слеза. Затем вторая. Потом с целым потоком слез хлынула глубокая печаль, засевшая где-то в груди, между ребрами. Это плакало мое тело.
Тишина. В ушах звенело.
Мне казалось, что кто-то гладит меня по затылку. Кто-то обнимал меня. Что-то утешительное, ласковое, идущее сразу с неба и с земли, нашептывало: «Я
Люпен улыбнулся мне.
– Ты можешь добиться всего, чего хочешь, Палома. Судьба – это не вопрос удачи. Это вопрос выбора.
31
На следующий день я не пошла на работу. Мое больное, охваченное лихорадкой тело объявило забастовку. Люпена это нисколько не обеспокоило. Он лишь кивнул и напоил меня травяным отваром, после которого я провалилась в глубокий сон без сновидений.
Наутро я была уже на ногах. Полная решимости. Я достала из-под матраса свои сбережения. Купила коробку карандашей, бумагу и большую папку для хранения рисунков. Потом зашла в магазин одежды на главной улице и решительно направилась в мужской отдел. Я была одержима внезапным желанием потратить все деньги, стоившие мне двух жизней, среди которых, к сожалению, не было моей собственной. Я ткнула пальцем в берет, затерянный между двумя выходными костюмами и деревянными сабо. Добавила к нему белую рубашку и брюки. Бросила все это на прилавок вместе с несколькими купюрами. Вернувшись домой, я взяла кухонные ножницы и, не глядя в зеркало, обрезала свои косы. Остались только длинные черные пряди, разбросанные по полу. У моих ног лежали мое горе и мое детство.
Взъерошенная, с поднятым кулаком, я поклялась отомстить за двух женщин, покинувших мою жизнь. Санчо больше не будет мне приказывать. Я так решила.
На самом деле ни одна из купленных вещей не была мне впору. С помощью Колетт я всю ночь подгоняла их под себя. Мы укорачивали рукава, подшивали, сужали талию, подправляли воротник, пояс, перешивали пуговицы. Под конец я прикрепила к берету несколько вишенок и маленькую маргаритку. Я совершенно вымоталась, но почувствовала себя возродившейся.
Я уже собиралась юркнуть под одеяло, но Колетт взяла ножницы и усадила меня на стул. Я повиновалась. Спорить с Колетт было бесполезно.
На следующее утро я пришла в мастерскую в своей новой униформе. Короткая стрижка обрамляла лицо, полное решимости. Довольное переменами. Не хочу хвастаться, но эта прическа была мне к лицу. Ладно, чего уж там, Лиз, впервые в жизни я выглядела
Санчо, увидев меня, остановился. Затем разразился хохотом.
– Ну и чучело! – насмехался он.
Швеи удивленно подняли глаза. Они осмотрели мои брюки с защипами. Мою рубашку. Волосы. Вишни и маргаритку. Некоторые улыбнулись. В восхищении.
Решение было принято: я остаюсь в Молеоне. В Фаго у меня больше ничего не было. Мадемуазель Тереза предложила заниматься со мной все лето. Она поражалась моим успехам и сулила мне блестящее будущее, если я пойду в лицей. Я продолжу работу в мастерской и настою на том, чтобы участвовать в расходах по дому. У мадемуазелей мне были рады, но я дорожила своей свободой. А еще мне хотелось быть готовой к ударам судьбы, которые, как я узнала на собственном горьком опыте, могут обрушиться без предупреждения. Так я смогу остаться с Колетт, к которой с каждым днем привязывалась все больше.
Все, что мне было нужно, – это работа. Постоянная работа. Ласточки должны вернуться в Испанию, и для хозяина я была одной из них. Сезонная и нелегальная рабочая сила привлекалась только по необходимости. В остальное время года работа была исключительно для француженок.
Поэтому, в одиночку и не спрашивая разрешения, я отправилась к Герреро. В своем смешном костюме и с мальчишеской стрижкой. Он встретил меня радушно. По правде сказать, Лиз, я его забавляла. Как обезьянки, привезенные из дальних стран, которых моряки носили на плече.
Его кабинет был просторным и светлым, однако порядком там и не пахло. Я разглядывала кипы бумаг, книги, кожаную обивку стола, стакан с карандашами. Тут и там, среди бланков заказов и распечатанных писем, валялись подошвы и сандалии. Позади стола висела огромная черно-белая фотография – сотни рабочих на фоне мастерской.
Хозяин набил трубку. Морщинки в уголках глаз придавали ему веселый вид. Этот человек, державший в руках мое будущее, оказался на удивление дружелюбным.
Движением подбородка он указал на стул.
– Я лучше постою.
Он надолго замолчал, взгляд его блуждал за стеклами очков.
– Месье, у меня к вам просьба.
Герреро нацарапал несколько слов на листке бумаги и неопределенно взмахнул рукой, приглашая меня продолжить.
– Я бы хотела остаться работать в мастерской. Если вы не возражаете, – поспешно добавила я.
Он посмотрел на меня со своим обычным добродушием. Как будто я пошутила.
– Мы не нанимаем испанок после мая. Склад почти заполнен. Ты сможешь вернуться в октя…
– Я смогу быть полезной.
Он удивленно воззрился на меня. Меня бросило в жар, но я не дрогнула. В моей голове звучали слова Люпена: «Судьба – это не вопрос удачи. Это вопрос выбора». Герреро затянулся трубкой. Посмотрел на меня из-под своих круглых очков.
– Ты хочешь что-то мне показать? – наконец спросил он.
Я принесла с собой полную папку рисунков. В последние месяцы я старалась сделать их более реалистичными. По вечерам я шила образцы, иногда мне помогала Колетт. Это позволило мне усовершенствовать форму моих моделей, вышивку и даже добавить некоторые аксессуары, взятые с чудо-чердака мадемуазелей.
Герреро внимательно рассматривал мои рисунки. Иногда одобрительно кивая, иногда недовольно морщась. Потом взял рисунок с черно-белой эспадрильей, на которую я наклеила целый ряд стразов и перьев, позаимствованных у одного забавного веера.
О чем он думал в тот момент? Пожалел ли он девочку-подростка в берете с вишнями? Или сумел разглядеть в этом рисунке будущее обуви, которая вскоре из рабочей станет модной? Наверное, и то и другое.
Как бы то ни было, меня назначили секретарем, ответственным за новые коллекции. Громкое и, по правде говоря, довольно пустое звание, однако оно давало мне место в мастерской, цель и будущее.
32
Вскоре склады заполнились. Наступали погожие теплые дни, а первые всходы кукурузы возвращали полям яркие краски. Ласточки с трудом сдерживали возбуждение. Приданое занимало все больше и больше места в их комнате. По крайней мере, именно так я себе это представляла, сидя вечером за столом мадемуазелей.
Наши вечера оставались такими же праздничными. Мадемуазель Тереза обычно ограничивалась несколькими каплями туалетной воды и характерной для нее теплой улыбкой. Зато мадемуазель Вера и Колетт не отказывали себе ни в чем. Длинные платья, тонкое белье, сапожки, веера, шляпы с перьями. Их эксцентричность и любовь к моде не знали границ. Мне нравилось проводить с ними время. Постепенно я поправилась, округлилась и стала разбираться в танцах и мужской анатомии почти так же, как Колетт.
Иногда я жалела, что не могу поделиться всем этим с ласточками. Конечно, девушки общались в обеденные перерывы, но я уже не была одной из них.
Наконец пришла весна. В конце апреля в мастерскую, как обычно, вошел оркестр. Барабан, труба и тромбон заиграли одну из своих самых веселых мелодий. Но на этот раз швеи остановили свои машины. Странная тишина заполнила мастерскую. И в ней среди тканей, подошв и катушек зазвучал высокий голос ласточки. Затем второй. Через несколько секунд пели уже все девушки. Десятки чистых голосов эхом разносились по ангару. Радостные, ликующие, свободные.
Санчо пытался их заткнуть, шипя и брызжа слюной себе под усы. Работа еще не окончена! Здесь решает он, черт возьми! Но ласточки уже не слушались. Захлопали ладони. Свист, стук каблуков, радостные возгласы – все вдруг взорвалось! Одна из девушек взобралась на стол, спина выгнута дугой, подбородок поднят, гордые глаза сверкают из-под черных волос. К ней присоединилась вторая, затем третья. Вскоре десятки ласточек танцевали среди машин – звонкий смех, горящие глаза. Подбоченившись, они вскидывали в воздух ноги и кружились в порыве ликования, взявшись за руки. Я смеялась, радуясь их счастью и глядя на нелепую жестикуляцию Санчо, который вскоре ушел в поисках подкрепления. Ласточек это уже не волновало. Санчо им был больше не хозяин. Он никогда им и не был. Они преодолели свои страхи, исполнили свои мечты.
Нагруженные так же, как и сопровождавшие их мулы, ласточки отправились в путь в первый день мая. Их приветствовали цветущие деревья и мычащие коровы. На головах они несли большие узлы, наполненные сокровищами. Тяжко заработанными. Время, когда я смеялась над ними, давно прошло. Эти девушки заслужили мое уважение.
Природа готовилась к лету, как ласточки к своей свадьбе. К следующему сезону некоторые снова вернутся в Страну Басков. Большинство из них были очень юными. Они вернутся, чтобы собрать еще немного сокровищ, отложить немного денег. Или довести до совершенства приданое, которым они будут обязаны только сами себе.
Они отправились в путь с громким смехом, подбадривая себя песнями. Некоторые целовали меня, не совсем понимая, что мне пожелать. Попадись им по дороге Санчо, они бы и его расцеловали. Их радость жизни сметала все на своем пути.