Анн-Гаэль Юон – Палома (страница 14)

Колетт пожала плечами.

– Вера не любит говорить об этом.

Самой Колетт в то время этот вопрос едва ли приходил в голову. Она была занята только собой. Не верила, что когда-нибудь переживет свое горе. Даже разговор об этом все еще вызывал у нее нешуточное волнение.

– Ты бы видела это, Палома! В день нашего отъезда Париж был в трауре.

Очевидно, даже убитая горем Колетт не утратила вкуса к представлениям. Их отъезд произвел неизгладимое впечатление. «Две самые красивые любовницы Парижа сворачивают лавочку», – кричал заголовок в Gil Blas. Мужчины горевали, даже женщины оплакивали потерю тех, за чьими похождениями они следили с таким интересом. Впервые за долгое время «Фоли Бержер» закрыл свои двери. Печальный день. Париж потерял две свои самые яркие звезды.

На выздоровление Колетт ушли недели и месяцы. Но поддержка Люпена, доброта мадемуазелей и стряпня Бернадетты сделали свое дело. Колетт встала на ноги. Мастерская занимала ее руки, несколько случайных любовников занимали ее мысли. И наоборот.

Тогда-то мы и познакомились. В тот момент мне и в голову не пришло, что эта удивительная, яркая, похожая на фею молодая женщина только начала приходить в себя после сокрушительной сердечной раны. Я потеряла свою сестру, она утратила свои мечты.

– Берегись, Палома, – заключила Колетт. – Мужские обещания связывают только тех, кто любит этих мужчин.

29

Спустя несколько дней я узнала, что в город приехали испанцы. Они привезли на продажу вино из моего родного края, и я встала в очередь, чтобы купить литр для мадемуазелей. Учительница обычно заваривала себе чай, но остальные пили алкоголь как воду. Они не брали с меня плату за проживание, поэтому я при каждой возможности старалась сделать для них что-нибудь приятное. В их доме я ни в чем не нуждалась.

Подойдя вместе с Дон Кихотом к прилавку, я узнала Диего, парня из моей деревни. Я бросилась ему на шею.

– Это ты привез вино?

Он кивнул.

– Я пришел из Фаго с теми, кто отправляется в Америку, – объяснил он.

Паскуаль. Его прекрасное лицо, как вспышка света, мелькнуло перед глазами. Глаза зеленее горных лужаек. Внутри меня закружились бабочки.

Я засыпала Диего вопросами:

– Что нового в деревне? Как Абуэла?

На его лице отразилось удивление. Глаза потемнели.

– Роза…

– Что?

– Мне очень жаль.

Чего жаль?

– Абуэла…

Его голос упал до шепота. Он грустно покачал головой. Прижал меня к себе.

Тишина. Шорох крыльев. Солнце померкло. Я отстранилась от него.

– Что? Что такое?

Я отказывалась понимать. Диего заговорил еще тише:

– Грипп. Через два месяца после вашего ухода.

Его слова доносились до меня обрывками. Глухое эхо, как из-под земли. В висках стучала кровь. Задыхаясь, я мотала головой. Абуэла умерла?

Не может быть. Этого просто не может быть.

Диего взял меня за плечи. Застывшая, со сжатыми кулаками, я смотрела, как двигаются его губы, – он пытался что-то сказать мне, но я ничего не могла понять. Я больше вообще ничего не могла.

Абуэла.

Внутри меня извергался вулкан. Жуткая пропасть посреди океана порождала огромную волну, от которой в панике разбегались птицы, звери и люди. Цунами. Все сметающее на своем пути.

И все это из-за меня.

30

Я осталась одна. Опустошенная, без цели, без семьи. Внутри меня бушевала глухая ярость – незримая, опасная. Я была полна злости. На себя, на свою дурацкую идею отправиться на заработки. Какой мне теперь от этого прок? Я лишилась самого главного. Моей Абуэлы, моей Альмы. Без них я была никем. Что со мной теперь будет?

Но жизнь продолжалась. Она ведь всегда продолжается. Шли недели. Ни мадемуазели, ни Колетт не задавали мне никаких вопросов. Они приняли мое молчание и мою скорбь. С терпением тех, кто любит, не ожидая ничего взамен. С мудростью тех, кто сам пережил жизненные трагедии.

В мастерской все было по-прежнему. Каждый день играл оркестр. Колетт меняла любовников как перчатки, ласточки копили приданое, а я спасалась от мрачных мыслей рисованием. Только с карандашом в руке мне удавалось не поддаваться отчаянию. Я придумывала все новые эспадрильи, которые получались настолько яркими и оригинальными, насколько было разбито мое сердце. У испанок заработок уходил на безделушки, у Колетт – на платья и шляпки, а мой копился под матрасом. Цена двух смертей и моего одиночества. Цена жизни без будущего.

Может, вернуться в Испанию? Одной, пешком через горы, чтобы провалиться в ту же пропасть? Встретиться с Альмой и Абуэлой. И никаких ласточек, эспадрилий, мадемуазелей… Все встанет на свое место. Но и это было мне не под силу. Оцепеневшая, безразличная ко всему, я могла лишь рисовать днем и плакать по ночам.

С приближением весны ласточки в мастерской становились все оживленнее. Лишь Кармен, казалось, пребывала в таком же отчаянии, что и я. Бедная девушка была тенью себя прежней. Ее живот еще не успел вырасти, как Санчо к ней охладел.

Бригадир не переставал донимать меня. Я стала козлом отпущения, на котором он срывал злобу за свою никчемность. Я больше не могла этого выносить. Ни его, ни его сальных взглядов, ни его постоянных угроз в мой адрес. Он меня ненавидел. Терпеливо, притаившись в тени, он ждал, когда я оступлюсь. Как Альма в горах.

Так было до того дня, когда мой гнев принял новое обличье. До сих пор тихий, таящийся глубоко внутри, он неожиданно вырвался наружу.

В голове стоял гул швейных машин и упреков Санчо, которому, как обычно, все казалось слишком медленным. Кармен пришла в мастерскую с синяками на шее и заплывшим глазом. За шалью и рисовой пудрой было уже не спрятать катастрофу, которой обернулся ее брак. В тот вечер я, как всегда, положила на стол Санчо свою работу за день. И как всегда, он отбросил одну из моих пар под надуманным предлогом. Но на этот раз я вдруг представила, как бросаюсь на него и впиваюсь зубами в его толстую шею. Скажи он еще хоть слово, и я бы его убила.

Я вылетела из мастерской, даже не попрощавшись, Дон Кихот следовал за мной по пятам. Я бежала без остановки до самого дома мадемуазелей. Особняк выходил на большой парк, окруженный деревьями, вдоль которого текла река. Быстрый поток, журча, струился между камней. Чистая, минеральная вода прямиком с гор.

Одна среди деревьев, вспотевшая и растрепанная, я испустила долгий душераздирающий крик. Я выплеснула в нем всю свою ярость. Всю скорбь. Весь гнев на этот несправедливый, уродливый мир. Мои руки дрожали. Ради чего я все это терплю? Ради зарплаты, которая мне не нужна? Кто он такой, этот человек, чтобы приказывать мне? И, главное, кто я такая, если подчиняюсь ему?

Я кричала и кричала. От меня остался маленький лоскуток, обрывок хромой девчонки, ничтожной, одинокой, дикой, потерянной. Вокруг стояла тишина. Голые деревья, морозный воздух. Вдали виднелись заснеженные горы, словно отголосок пронзающей меня боли.

Неожиданно рядом со мной возник гигант с эбеновой кожей и бархатными глазами.

– Оставь меня, Люпен!

Он остановился. Подождал. Моя грудь вздымалась, мне не хватало воздуха, рыдания душили меня. Кулаки и зубы сжались, я была не властна над собой.

Шум крыльев, треск, звук сломанных веток. На берегу появилась цапля. Красивая, пепельная, длинноногая птица. С элегантной длинной шеей и оранжевым клювом. Она смотрела на воду, внимательно следя за карпами, которые изредка поднимались к поверхности, образуя рябь.

– Она не бросила тебя, – сказал Люпен.

Я вздрогнула. Прямой, в широком шерстяном пальто, руки в карманах, он смотрел на меня. Я опустила глаза, мне стало не по себе.

– Она здесь. Везде. В воде этой реки. В дуновении ветра на твоей коже. В терпении цапли, в беспечности рыбы. Она тебя не бросила.

Он подошел ко мне. Мое напряженное измученное тело противилось его присутствию.

– Не позволяй одному плохому дню убедить себя в том, что у тебя плохая жизнь, Палома.

Я раздраженно хмыкнула.

– Это все, что мне остается, да? Надежда? «Все будет хорошо, Палома», «Все образуется, Палома». Другим рассказывайте сказки! Я устала надеяться, что все будет хорошо! Без Альмы не может быть ничего хорошего. Без Абуэлы у меня нет корней. Меня больше никто нигде не ждет.

Я разрыдалась. Это была уже не просто тревога. Казалось, я больше не смогу сделать и шага.

– Надежда – это не вера в то, что все будет хорошо, – вздохнул он. – Это вера в то, что в жизни есть смысл.

Странная энергия исходила от его невероятной фигуры – магнетическая, почти осязаемая. Люпен, непобедимый великан.

– Поговори с ней. Она тут.

Я вздрогнула. По коже словно прошел электрический разряд. Вокруг меня теснились огромные вековые деревья. Их ветви тянулись к небу. Шелест листьев. Шум воды на скале. Меня трясло. Мне было страшно.

Люпен положил ладонь мне на сердце, я закрыла глаза. От его ладони исходило тепло, оно растекалось по телу до самых кончиков рук и ступней, сосредотачиваясь в моей больной ноге. Под моими опущенными веками блуждали желтые, оранжевые и лиловые огоньки. По рукам бежали мурашки. Тепло становилось все сильнее. Рука Люпена прикоснулась к моей голени. Он энергично растер ее. Словно смахнул пыль. Изо рта у него вырывались непонятные слова. А потом он начал петь – тихим низким голосом, который, казалось, исходил изнутри его, как из недр земли. Из его груди донесся низкий глубокий звук, долгая завораживающая вибрация. Широко открытыми глазами, как и тогда, в первый раз, Люпен смотрел сквозь меня. Могучая теплая сила окутала мое тело. Я почувствовала себя совсем крошечной. Несуществующей. Внезапно я превратилась в ничто. И мне стало хорошо.