Анкалимэ – Колесо судьбы (страница 3)

Однажды вечером, помогая Руслане лепить из пластилина, он обернулся и увидел, как Нина смотрит на них с таким умиротворённым, тёплым выражением, что у него ёкнуло сердце. В голове промелькнула мысль: «А ведь это и есть настоящее. Простое, ничем не приукрашенное счастье». Но он тут же отогнал её, как опасную слабость. Нет, у него есть работа, карьера, планы. Никаких обязательств. Цепляясь за этот старый, изживший себя девиз, он пытался убедить себя, что всё ещё контролирует ситуацию.

– Девчонки, – сказал он как-то раз, откладывая в сторону газету. – Лето в самом разгаре, а я вечно на работе. У меня как раз закрыты все дела. Не махнуть ли нам на море? Я знаю одно место – бабушка моего сокурсника сдаёт домики у самого синего моря. С удобствами и своей кухней. А если готовить лень, она и накормит за отдельную плату. Как вам идея?

– Я за! – взвизгнула Руслана и, подбежав, обняла его за шею, беззаботно целуя в щёку.

Нина улыбнулась, её глаза сияли. – Мне надо посмотреть график сдачи отчётов, кое-что перепроверить. Но думаю, дня на три-четыре я смогу вырваться. Звучит заманчиво.

Смотря на них, Артём почувствовал странное, давно забытое чувство – желание заботиться, оберегать этот хрупкий мирок. Они приносили в его жизнь гармонию, ту самую, которую он безуспешно искал в работе и в мимолётных связях. Пора и им дать немного отдыха, а он позаботится о них. Впервые за долгое время он думал о ком-то кроме себя. И это чувство было пугающим и прекрасным одновременно, как первое касание к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому, что можно легко разбить одним неловким движением.

Глава 3. Перелом

Утро начиналось как обычно. Артём заварил крепкий кофе, стоя у окна своей квартиры. За стеклом просыпался город – серый, немного потрёпанный, но такой знакомый. Где-то там, в этом лабиринте улиц, кипела жизнь, которую он когда-то поклялся защищать. Теперь же мысль о предстоящем рабочем дне вызывала лишь тягостное напряжение в висках и сжимала горло тугим узлом. Он сделал глоток горьковатой жидкости, пытаясь прогнать остатки сна и накопившуюся усталость.

«Все дела закрыты и сданы в архив, – мысленно подводил он итог, помешивая ложечкой сахар в кружке. – Теперь Ушакову точно не к чему придраться. Повезу Нину с Русланой на море. Отдохнём…»

Мысль о море была как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Он представлял себе шум прибоя, крики чаек, тёплый песок и смех Русланы. И Нину… Нину с распущенными волосами, без привычной деловой строгости в глазах, расслабленную и улыбчивую. Эта картина казалась таким далёким, таким недостижимым раем, что он почти поверил в её реальность.

– Ты бы, Артём, не спешил, – словно прочитав его мысли, сказал Виктор, его друг и коллега, когда они шли по коридору отдела. – Ушаков опять что-нибудь придумает, чтобы тебе нагадить.

– Вить, он не имеет права, – Артём попытался звучать уверенно, но в голосе прокрались нотки сомнения. – Рапорт на отпуск подписан ещё полтора месяца назад. Он смог его отсрочить только тем, что у меня не были закрыты дела. Сейчас у меня всё сделано, сдано, подшито. Придраться не к чему.

– Ой, а то ты его не знаешь? – Виктор хмыкнул. – Он найдёт к чему придраться. Уж будь уверен.

Планёрка в актовом зале протекала вяло и предсказуемо. Пахло дешёвым табаком, пылью и усталостью. Артём сидел, откинувшись на стуле, и почти не слушал монотонные доклады и препирательства начальников отделов. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь грязное окно, медленно полз по потрескавшейся штукатурке стены, и Артём ловил себя на том, что следит за его движением, как загипнотизированный. Его мысли были далеко -там, где шумит море и пахнет солью. Глупая, блаженная улыбка так и рвалась на его лицо. Он представлял, как Руслана строит песчаные замки, а Нина… Что делает Нина? Просто сидит рядом и улыбается. Этого было достаточно. В этом простом образе было больше покоя и счастья, чем во всех карьерных амбициях мира.

Очнулся он лишь тогда, когда услышал знакомый, противный голос Ушакова: – Ну что, думаю, на этом можно закончить. У кого какие вопросы остались?

Артём мгновенно оживился. Это был его шанс. Он поднялся, откашлялся, чувствуя, как десятки глаз уставились на него. Под взглядом Ушакова, холодным и оценивающим, он почувствовал знакомое напряжение в плечах.

– У меня есть вопрос, – его голос прозвучал громче и твёрже, чем он ожидал. – Когда мне наконец предоставят отпуск? Все претензии, что были мне выставлены, я устранил. График отпусков уже сбился, отдел кадров недоволен.

Ушаков, пухлый, с неприятно блестящими глазами, медленно повернулся к нему. На его лице играла маска безразличия, но Артём уловил в его взгляде мгновенную вспышку злости. Он видел, как сжались челюсти начальника, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край трибуны.

– Извини, Угольков, – начал Ушаков сладковатым, ядовитым тоном. – Но, видимо, с отпуском тебе придётся подождать. Ты отправляешься на помощь в отдел милиции соседнего района. У них самое большое провисание по закрытым делам за год.

Тишина в зале стала звенящей. Артём почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он как чувствовал этот подвох. Заранее, интуитивно, подготовился. Но сейчас его переполняла не гордость за свою прозорливость, а яростная, долго копившаяся обида. Усталость от этой грызни, от постоянного напряжения, от того, что его жизнь, его планы, его маленькое, хрупкое счастье кто-то постоянно пытается отнять. Он видел перед собой не просто начальника, а воплощение всего того цинизма и несправедливости, с которыми он боролся все эти годы. И терпение его лопнуло.

И он сорвался.

То, что началось дальше, было похоже на извержение вулкана. Годами накопленное раздражение, гнев и чувство справедливости вырвались наружу единым потоком. Он высказал всё. Всё, что думал о начальнике, прямо ему в лицо, при всём личном составе. О его беспринципности, мстительности, глупости, замаскированной под принципиальность. Он говорил громко, перекрывая попытки Ушакова его перебить. Его голос, привычный командовать и добиваться правды, гремел под сводами зала, и каждая фраза была точным ударом, срывающим маску благопристойности.

Ушаков пытался остановить его, повышал голос, стучал кулаком по столу, но было поздно. Плотину прорвало. Артём видел, как коллеги опускают глаза, кто-то прячет улыбку, а кто-то смотрит с нескрываемым одобрением. Он был гласом их коллективного возмущения, и это придавало ему сил.

Итогом этого срыва стало то, что Артём вынул из папки, лежавшей перед ним, заветный рапорт и бросил его на стол перед Ушаковым.

– Ты этого хотел? Получи! Я не собираюсь работать под руководством льстивого самодура!

Развернувшись на каблуках, он вышел из актового зала. Вслед ему неслось: – Назад, я вас не отпускал! – Но это уже не имело значения. Путь назад был отрезан. Решение было принято, и впервые за последние несколько месяцев он почувствовал не страх, а освобождение. Воздух за пределами отдела показался ему невероятно свежим и сладким.

Конечно, его заставили выходить на службу до тех пор, пока рапорт не пройдёт все инстанции. Ушаков пытался заставить его переписать заявление, убрать оттуда настоящую причину – «Предвзятое отношение ко мне начальника районного отдела милиции подполковника Ушакова. Его беспринципность, грубость и подлость». Но Артём стоял на своём. Он знал, что Ушакову будет сложно опровергнуть эти обвинения – слишком много людей в областном управлении знали Артёма как ценного специалиста, которого не раз привлекали к сложным делам.

Давление на Ушакова началось практически сразу. Звонили и ему, и Артёму. Но он был непреклонен. Работать в таких условиях больше не было ни сил, ни желания. В конце концов, его отправили в отпуск с последующим увольнением «по личному желанию», хотя свой рапорт он так и не переписал.

И вот, в свой первый отпускной день, он снова оказался в лесу. Только на этот раз он был не старшим лейтенантом милиции, а просто Артёмом Угольковым, человеком, стоящим на распутье. Лес встретил его привычным умиротворением. Берёзы шелестели последними листьями, воздух был чист и прохладен. Здесь, среди вековых деревьев, трезво думалось. Здесь он всегда находил успокоение.

Он медленно шёл по знакомой тропинке, и с каждым шагом груз с плеч будто становился легче. Он вспоминал лица Нины и Русланы, их смех, ту тихую радость, которую испытывал в их обществе. И он понимал, что все эти годы, пытаясь убежать от боли прошлого, он бежал и от возможности настоящего счастья. Милиция была щитом, но она же стала и клеткой.

И на сей раз решение пришло быстро, почти само собой – восстановиться в институте и идти по медицинской стезе. Та самая стезя, которую он когда-то с горечью покинул. Мысль об этом уже не вызывала боли, а, наоборот, ощущалась как возвращение домой, к самому себе, к тому юному парню, который верил, что может спасать людей, а не просто раскрывать преступления. Это было не отступление, а долгожданное возвращение на свой путь.

Приняв это решение, он почувствовал, как с плеч свалилась огромная тяжесть. Он подошёл к машине, взял трёхлитровую банку с капроновой крышкой, в просторечии «японец», и пошёл пешочком на пасеку к деду Кондратию за мёдом.