Анита Лус – Джентльмены предпочитают блондинок (страница 11)

Похоже, что леди Фрэнсис Бикман сердилась все больше и больше, и, наконец, сказала, что, если потребуется, она заявит судье, что сэр Фрэнсис Бикман просто выжил из ума, когда подарил мне диадему. Ну и тут опять заговорила Дороти и сказала: «Если вы пойдете в суд и если судья хорошенько на вас посмотрит, он, без сомнения, решит, что из ума сэр Фрэнсис Бикман выжил ровно тридцать пять лет тому назад».

И тогда леди Фрэнсис Бикман сказала, что она догадывается, с какого сорта девушками ей приходится иметь дело и что с подобными людьми она не будет иметь дело, потому что это оскорбляет ее достоинство. Ну и тогда Дороти сказала: «Если мы, леди, так же оскорбляем ваше достоинство, как вы оскорбляете наше зрение, то я надеюсь, что вы тоже христианка и не прибегнете к насилию». Ну и похоже, что это окончательно рассердило леди Фрэнсис Бикман, и она сказала, что передаст это дело своему адвокату.

А когда она выходила из номера, то запуталась в своем шлейфе и едва не упала. И тогда Дороти высунулась за дверь и крикнула ей вслед: «Уберите эти складки со своей юбки! Сейчас XX век, а не времена королевы Елизаветы!»

Ну а я и в самом деле была очень расстроена, потому что чувствовала, что все наше утро оказалось таким ужасно нерафинированным из-за того, что нам пришлось общаться с такими нерафинированными людьми, как леди Фрэнсис Бикман.

И действительно, вчера утром пришел поверенный от леди Фрэнсис Бикман. Правда, на самом деле он не был поверенным, но его имя было на карточке, и, кажется, его звали монсеньор Бруссар, и, кажется, он адвокат, потому что адвокат — это по-французски юрист.

Итак, мы с Дороти как раз собирались одеваться и были, как обычно, в пеньюарах, когда раздался громкий стук в дверь, и прежде, чем мы произнесли «войдите», он уже ворвался в номер. Ну и похоже было, что он французского происхождения. Ну, то есть я хочу сказать, что поверенный леди Фрэнсис Бикман и в самом деле мог кричать и возмущаться в точности, как водитель такси. Ну, то есть я хочу сказать, что он уже кричал и возмущался, когда врывался в номер, и продолжал кричать, уже ввалившись к нам. Мы с Дороти испуганно кинулись в гостиную, и Дороти, едва взглянув на поверенного, сказала: «Этот город должен прекратить шутить с нами каждое утро, потому что никакие нервы этого не выдержат!».

Монсеньор Бруссар вручил нам свою карточку, и все кричал, и возмущался, и размахивал руками. И Дороти сказала, что он совсем неплохо изображает «Мулен Руж», что означает по-французски «красная ветряная мельница», но только, добавила Дороти, он создаст намного больше шума и работает на своем собственном ветре.

Ну и так мы стояли и довольно долго ждали, когда он успокоится, но вскоре нам это надоело, потому что он все время говорил по-французски, а для нас с Дороти французский — это пустой звук, и тогда Дороти сказала: «Давай посмотрим, может быть, двадцать пять франков заставят его замолчать? Ведь если пять франков успокаивают таксиста, то двадцать пять должны успокоить адвоката».

И как только он услышал, что мы стали говорить о франках, он, похоже, немного успокоился. И тогда Дороти достала свой бумажник и протянула ему двадцать пять франков. И он сразу перестал кричать и спрятал деньги в карман, а из кармана достал огромных размеров носовой платок с пурпурными слонами и зарыдал. Ну и тут Дороти и в самом деле была обескуражена и сказала: «Послушайте, вы, конечно, устроили нам забавное утро, но если вы будете продолжать в том же духе, то сухой вы или мокрый, но лучше выйдите отсюда».

И тогда он стал показывать на телефон, и похоже было, что он хотел бы им воспользоваться, и Дороти сказала: «Если вы полагаете, что сможете многого добиться от этой штуки, то, пожалуйста, но, насколько мы поняли, это просто настенное украшение». Ну и он начал звонить, а мы с Дороти вернулись к прерванному занятию — отправились одеваться. Ну и, когда он кончил звонить, он вновь начал бегать от моей двери к двери Дороти, продолжая рыдать и что-то причитая, но он, наверное, уже утратил новизну для нас с Дороти, и мы с ней просто не обращали на него внимания.

Но вот раздался еще один громкий стук в дверь, и мы услышали, как он ринулся к двери, ну и тогда мы тоже вышли в гостиную посмотреть, в чем дело, и это действительно было зрелище! Потому что в гостиной появился еще один француз. И этот новый француз кинулся к старому и завопил: «Papa!» — и кинулся целовать его. И оказалось, что это был его сын, который был партнером своего отца по адвокатскому бизнесу. Ну и потом его «papa» снова стал что-то говорить, показывая на нас с Дороти. И тогда его сын посмотрел на нас и вдруг пронзительно закричал по-французски: «Mais papa, elles sont sharmant». Это он говорил своему отцу, что мы с Дороти и в самом деле очаровательны.

И тогда монсеньер Бруссар сразу перестал рыдать, надел очки и внимательно на нас уставился, а его сын поднял штору, чтобы «papa» получше мог рассмотреть нас. Ну и, когда его «papa» кончил нас рассматривать, он и вправду стал очень, очень довольным и все время улыбался, и даже ущипнул нас за щеки, и при этом повторял «sharmant», потому что «sharmant» — это по-французски «очаровательный». Ну а потом его сын разразился английскими словами, и оказалось, что он и в самом деле говорит по-английски так же хорошо, как американец. Ну и потом он сказал, что его «papa» позвонил и попросил его прийти, потому что мы, похоже, не понимали ни слова из того, что его «papa» говорил нам, хотя и оказалось, что монсеньер Бруссар все время говорил с нами по-английски, а мы с Дороти об этом не догадывались.

Ну и тогда Дороти сказала: «Если то, на чем говорил ваш „papa“, называется английским, то я могла бы получить золотую медаль за мой греческий». И после того, как сын перевел это своему «papa», его «papa» стал очень, очень громко смеяться, и даже ущипнул Дороти за щечку, и казался очень довольным, даже несмотря на то, что над ним все смеялись. Ну и тогда мы с Дороти спросили сына, о чем говорил его «papa», когда говорил с нами по-английски, и сын сказал, что «papa» рассказывал нам все, что он думает о своей клиентке — леди Фрэнсис Бикман. Ну и тогда мы спросили, а почему же его «papa» так рыдал. И сын сказал, что его «papa» всегда рыдает, когда начинает думать о леди Фрэнсис Бикман.

И тогда Дороти сказала: «Если он так рыдает, когда думает о ней, то что же он делает, когда он ее видит?» И когда сын перевел своему «papa» слова Дороти, монсеньер Бруссар вновь стал очень, очень громко хохотать и даже поцеловал Дороти руку, ну а потом сказал, что нам и в самом деле необходимо заказать бутылочку шампанского, и направился к телефону.

Ну а потом сын сказал своему «papa»: «Почему бы нам не пригласить этих очаровательных леди поехать сегодня с нами в Фонтенбло?» Ну и тогда его «papa» сказал, что это было бы замечательно. И тогда я сказала: «А как нам различать вас, джентльмены, когда нужно обратиться к каждому в отдельности? Ведь если в Париже это так же, как в Америке, то вы оба должны быть монсеньорами Бруссар». Ну и тогда мы решили звать их по именам, и оказалось, что имя сына — Луи, и тогда Дороти открыла рот и сказала: «Я слышала, что они тут, в Париже, нумеруют всех своих Луи». Ее слова можно понять, зная что девушка постоянно слышит одни и те же разговоры о Луи шестнадцатом, который, кажется, занимался в древности мебельным бизнесом. Ну, то есть я хочу сказать, что я была удивлена, услышав, что Дороти стала такой исторически образованной. Может быть, она действительно потихоньку образовывается, несмотря ни на что? Но тут Дороти сказала Луи, что ему нет нужды стараться вычислить свой номер, потому что она определила его сразу, как только взглянула на него.

Ну и оказалось, что «papa» зовут Роббером, что по-французски означает Роберт, а по-английски «вор и мошенник». И тогда Дороти вспомнила о своих двадцати пяти франках и сказала Робберу: «Ваша мать, конечно, знала, что делает, когда называла вас так».

Дороти сказала, что мы можем, конечно, поехать в Фонтенбло с Луи и Роббером, но только если Луи снимет свои желтые гетры, сделанные из желтой замши и украшенные розовыми перламутровыми пуговицами. Потому что, сказала Дороти, посмеяться, конечно, всегда приятно, но ни одной девушке не хочется умереть со смеху. Похоже, что Луи всегда страстно желает угодить девушкам, и он, конечно, снял свои гетры. Но, когда он их снял, мы увидели его носки, а когда мы увидели его носки, то оказалось, что они были в яркую клетку и переливались всеми цветами радуги. Ну и Дороти, увидев их, была так обескуражена, что сказала: «Нет, Луи, я думаю, тебе лучше надеть свои гетры обратно».

И тут с бутылкой шампанского вошел Леон, наш друг-коридорный, и пока он открывал бутылку, Луи и Роббер все время говорили по-французски, и я подумала, что мне просто необходимо узнать, о чем же это они говорят, ведь они могли говорить и о бриллиантовой диадеме. Потому что французские джентльмены, конечно же, очень, очень галантны, но мне и вправду кажется, что девушке не следует быть с ними очень доверчивой. Так что при первой возможности я собираюсь узнать у Леона, о чем они говорили.