Анит Кейр – Атраменты: Кровь Земли (страница 12)

Снег и водяная лилия.

Это было так неожиданно, так абсурдно и так… прекрасно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Как? Как после дней в аду, под палящим солнцем, в грязи и крови, она могла пахнуть так, будто только что вышла из роскошных залов, устланных мрамором и шелком?

Этот запах бросал вызов всей окружающей нас реальности. Он был тише шепота, но громче любого крика. Он был ее истинной сутью, которую не смогли убить ни тюрьма, ни пустыня. Ее дух, запертый в измученном теле, все еще подавал знак.

И этот знак сводил меня с ума.

Мне приходилось концентрироваться на пути, на каждом камне под копытами коня, лишь бы не погрузиться в это головокружение. Моя рука, лежавшая на ее талии, чтобы она не упала, вдруг стала казаться мне неуклюжей, грубой, шершавой, как наждак. Я боялся своим прикосновением осквернить эту хрупкую чистоту.

Она зашевелилась, и ее волосы коснулись моего лица. Я замер, не в силах пошевелиться. В горле встал ком. Вся моя озлобленность, вся моя выстроенная годами броня цинизма дала трещину, сквозь которую пробивалось что-то теплое и беззащитное.

Я ненавидел ее за это. Ненавидел за то, что она заставила меня чувствовать это. За то, что напомнила о существовании вещей, не испачканных кровью и грязью интриг. За то, что одним лишь своим существованием заставила захотеть чего-то большего, чем просто выживание.

Мы ехали дальше, а я сидел, ошеломленный, с этой девушкой-тайной на руках, и понимал, что самая большая опасность в этом путешествии – вовсе не погоня, не жажда и не разбойники. Самая большая опасность сидела прямо передо мной, пахла снегом и лилией и незаметно пробивала брешь в стенах, которые я выстраивал вокруг своего сердца всю свою жизнь.

Глава 10. Последний рубеж

Торбен попытался сегодня.

Снова.

Его пальцы, твёрдые и умелые, вновь скользнули по холодному металлу моих браслетов. Я видела, как он сосредоточен, как ищет взглядом хоть какую-то зацепку, щель, слабое звено. Я не чувствовала его силу – подавители отняли у меня и это – но я предполагала, что она сдержанная и глухая, так же упёрлась в магические замки. Он напрягся, брови сдвинуты, на скуле играет мускул. Я затаила дыхание – безумная, глупая надежда.

Но ничего.

Браслеты даже не дрогнули. Они лишь ответили ему едва заметным, противным жужжанием, от которого заныли зубы.

Торбен отступил, его серые глаза были пусты. Он выдохнул и, отряхнув руки, сказал с деловитым спокойствием, будто просто констатировал погоду:

– В Царстве Огня есть кузницы. И мастера, чьи познания в закалке металла и распутывании чар не имеют равных. Они помогут.

Я мысленно усмехнулась.

Горько, беззвучно.

О, посол, наивный ты человек. Если бы ты знал, что это за оковы…

Тебе и не снились такие технологии. Твоим кузнецам с их раскалённым железом не под силу расплавить и пылинку с этого сплава.

Но.

Но когда он произнёс это, глядя на горизонт, залитый багрянцем заката, в моём замёрзшем сердце, против всякой воли и логики, дрогнула и затеплилась крошечная, тлеющая искорка.

Искра надежды.

А если… если он прав? Если хоть где-то есть огонь, способный растопить эту сталь?

Я ненавижу эти браслеты. И сейчас, впервые, я почти перестала ненавидеть их за то, что они подавляют мою силу. Я возненавидела их за то, что они заставляют меня надеяться. Это куда опаснее.

Мы вышли к месту, где пустошь пустыни обрывалась, упираясь в гигантскую горную цепь. Приглядевшись, я разглядела в скале крохотную расщелину. Казалось, какой-то исполинский великан в ярости рассек гору пополам. Впереди зияло узкое, темное ущелье, куда едва могли бы протиснуться мы сами, не то что конь.

Торбен остановился, и его взвешенный, холодный взгляд скользнул от каменных громад к нашему вороному спутнику, а затем ко мне. Без лишних слов он спрыгнул с коня сам, помог спуститься мне и принялся расстегивать подпруги, снимать седло и уздечку. Руки его двигались привычно, почти механически, но в этой привычности сквозила какая-то древняя, глубокая печаль.

Я наблюдала, как он снимает с коня последнюю поклажу, оставляя ему лишь свободу. И вдруг поняла, что прощаюсь с последним существом, которое связывало меня – пусть и призрачной, пусть и вынужденной нитью – с тем миром, где есть место простой доброте. Этот конь был молчаливым свидетелем наших ссор, нашего молчания, моих слез, что я проливала, прижавшись к его гриве в темноте. Он был последним отголоском чего-то нормального.

Торбен закончил возиться со стременами и шлепнул коня по крупу.

– Ступай. Ищи свой табун.

Животное, почувствовав свободу, фыркнуло, на мгновение задержалось, словно не веря, а затем развернулось и умчалось прочь, обратно, в бескрайнюю, выжженную солнцем равнину. Его темный силуэт быстро растворился в мареве, и стало тихо – пусто и безжизненно.

Я посмотрела в спину Торбена, на его ссутулившиеся под тяжестью расставания с конем плечи, и впервые не видела в нем надменного похитителя. Я видела человека, который только что отпустил наше последнее средство к быстрому спасению. И сделал это без колебаний, потому что иного пути вперед не было.

Он обернулся. Его взгляд был прежним – усталым и недоверчивым. Но теперь я знала, что скрывается за этой маской. Знало мое сердце, внезапно сжавшееся от странной, щемящей боли.

– Теперь только пешком, – сказал он коротко, указывая головой на черный зев ущелья. – Готовься. Впереди самое трудное.

И я поняла, что с этого момента мы остались совсем одни. Двое против всего мира. И эта мысль была уже не такой ужасающей, какой была еще вчера.

Скалы сомкнулись над нами, словно каменные гробницы. Мы пробирались по узкому ущелью, где даже дневной свет казался чужим – он лился сверху бледной, холодной лентой, не достигая дна. Воздух был неподвижным, спертым и пах влажным камнем и древней пылью. Я шла впереди, чувствуя его дыхание у себя за спиной. Каждый наш шаг отдавался глухим эхо, и это эхо звучало как отсчет времени до чего-то неминуемого.

Я не передумала бежать. Просто сейчас это бессмысленно: я не знаю местности, а браслеты высасывают из меня силы. Мне не уйти от Торбена. Он силён и проворен, несмотря на высокий рост и мощное телосложение. И пока что он не пытался меня убить или покалечить – скорее, наоборот, всячески оберегал.

Мои ступни больше не обжигали раскалённые камни. Торбен отдал для них свою рубашку, обмотав тканью мои израненные ноги. Эта неожиданная забота шевельнула что-то в глубине души, но я не позволила чувству прорасти. Наверняка у него на то свои, эгоистичные причины.

Стены сходились всё теснее, а под ногами возникали каменные глыбы, через которые приходилось перебираться. В какой-то момент, выбившись из сил, я застряла, безуспешно пытаясь протиснуться в узкий проход.

И тут его тело вдруг прижалось к моей спине. Плотно, тепло, не оставляя места ни для воздуха, ни для мыслей. Его ладони уперлись в камни по бокам от моей головы, заключив меня в клетку из плоти и камня.

– Иди, – его голос был низким шепотом прямо у уха, и от этого по спине пробежали мурашки.

Но я не могла пошевелиться. Парализованная близостью, внезапной и невыносимой. Сердце колотилось где-то в горле, предательски реагируя на жар его тела, на этот смешанный запах пота, кожи и дорожной пыли.

Я ненавидела его.

Ненавидела за то, что он сделал. Но в этот миг ненависть была такой же густой и опасной, как желание.

Я резко рванулась, пытаясь выскользнуть, повернуться, ударить – что угодно, лишь бы разорвать это пленение. Но он был быстрее. Его рука молниеносно обхватила мою талию и вдавила меня в себя так, что моя спина впечаталась в его грудь. В тот же миг перед лицом мелькнула его другая рука с кинжалом. Лезвие холодной сталью легло мне под челюсть, заставляя откинуть голову.

Я замерла, глотая воздух. Глазами, полными ненависти и страха, я смотрела на его суровое лицо, так близко наклонившееся ко мне.

– Глупенькая, – прошептал он, и в его голосе не было гнева. Был какой-то странный, хищный интерес.

Он не отпускал меня. Острие кинжала медленно поползло вниз по моей шее, едва касаясь кожи, оставляя за собой след из леденящих мурашек. Оно скользнуло по ключице, к вырезу моей потрепанной туники.

Дыхание перехватило. Это была не угроза смерти. Это была другая угроза – более тонкая, более унизительная и от того более возбуждающая. Все мое тело напряглось в немом, стыдном протесте против собственной реакции.

Его рука с кинжалом остановилась, а другая, что держала меня за талию, поднялась и сжала мое горло. Не чтобы задушить. Чтобы почувствовать пульс, бешено стучащий в тонких венах. Его пальцы были обжигающе горячими.

Рост Торбена позволял ему нависнуть надо мной, наши взгляды встретились, сцепились в поединке, в котором грань между ненавистью и влечением растворилась, как дым. Его глаза были серыми смерчами, и они затягивали меня.

Он наклонился еще ближе. Его дыхание смешалось с моим. Губы были в сантиметре от моих. Мир сузился до точки этого почти-поцелуя, до жара его тела и холода стали на моей коже.

Я ждала. Боялась. Хотела.

И в этот миг земля содрогнулась.

Сначала это был низкий, нарастающий гул, исходящий из самых недр. Потом стены ущелья задрожали. Сверху посыпались мелкие камешки, затем крупнее. Грохот нарастал, заполняя собой все пространство, вытесняя все мысли, весь стыд, все желание.