Анит Кейр – Ангедония (страница 10)

Мои звери.

И впервые за всю жизнь я не испугалась их. Не пыталась запереть.

А позволила им действовать.

Они вскипятили мою кровь ледяным огнем и прошипели на ухо правду: я никогда не была слабой. Что я прошла через ад и восстала из его пепла, закаленная и перерожденная.

И когда я наконец осознала эти внутренние трансформации, я примирилась и с внешними. Прежней, нежной и послушной девушки больше не существует.

Теперь есть только Кая Смит.

Откладываю расческу с глухим стуком и беру простую черную заколку. Отвожу передние пряди от лица и закрепляю их на затылке, а остальную массу волос откидываю на спину, чтобы не мешали. Возвращаю взгляд к отражению и решаю не вставлять сегодня цветные линзы, заглядывая себе в глаза. Глаза, что когда-то были темно-зелеными, полными восторга и любопытства к миру. Теперь в них плещется лишь серая безысходность и подавленная, глухая злость, похороненная на самой глубине. Тяжело вздыхаю, внутренне оплакивая эту утрату, и тянусь к батарее баночек и тюбиков.

Пальцы на автомате совершают утренний ритуал: вот густой увлажняющий крем, который я втираю в кожу лица, шеи и зоны декольте. Наблюдаю в зеркале, как плавно скользят мои пальцы, ненадолго разглаживая сеть мелких морщинок усталости. Содержимое второй, маленькой баночки с вазелином, наношу на пересохшие губы, чьи опущенные вниз уголки создают образ вечной недовольной холодности. Что, по сути, так и есть.

Завершающий тюбик с питательным лосьоном. Распределяю его массажными движениями по рукам до локтей. Подушечки пальцев то и дело нащупывают знакомые неровности и рубцы. Вся моя кожа – это лоскутное одеяло из шрамов. Где-то едва заметных, словно следы от кошачьих когтей, где-то – крупных, рваных и пугающих. Осколки стекла и металла навечно вписали в мою плоть память о том дне.

Я бы ослепла на правый глаз, но врачи совершили чудо, сохранив зрение, пусть и не такое острое, как прежде. На память остался глубокий рубец, рассекающий бровь и щеку под спасенным глазом.

От сильного удара и проникающей травмы радужная оболочка потускнела, утратив былой цвет молодого мха, превратившись в мутный серый, словно снег на обочине. Как будто злой волшебник наслал морозную вьюгу и превратил цветущий хвойный вечнозеленый лес безжизненную, вечную мерзлоту. Так у меня появилась гетерохромия.

Самый безобразный, рваный шрам красуется на правой ладони. Еще один, из видимых на теле – тонкая белая ниточка между грудями.

Искусный макияж или грим способны скрыть большую часть увечий, но я не стыжусь своих ран. Я полюбила их все и внешние, и особенно внутренние. Внешние не дают забыть, что я выжила, когда должна была умереть. А внутренние выковали во мне стальной стержень и закалили характер.

Закончив с уходовой рутиной, решаю отправиться на пробежку. Физическая нагрузка всегда помогает разгрузить голову, отыскать в хаосе тихий голос разума и принять верное решение.

Иду в гардеробную, сбрасываю полотенце на дубовый паркет. Надеваю спортивный черный топ и трусики-танга. Прохожу между рядами: справа – немые призраки вечерних платьев, слева – стеллажи с обувью в аккуратных коробках. Огибаю столик, уставленный шкатулками с украшениями, и подхожу к отсеку со спортивной формой. Выбираю бордовые леггинсы и толстовку такого же цвета, с широким капюшоном. Одеваюсь на ходу, на бегу хватаю черные «Найки», проносясь мимо обувных стеллажей, и возвращаюсь в спальню.

Беру мобильный, засовываю его в передний карман толстовки и нащупываю там несколько смятых банкнот и резинку для волос. На ходу, уже в прихожей, собираю волосы в низкий хвост. Приседаю, чтобы надеть кроссовки. Срываю с комода наушники, хватаю ключи с металлической брелком-трилистником и с глухим щелчком захлопываю за собой дверь квартиры.

Маршрут для пробежки выбрала на автопилоте. Нацепив наушники, запустила специально собранный плейлист, и первые же мерцающие биты The Neighbourhood – «A Little Death» задали ритм. Я просто бежала, позволив ногам нести меня куда глаза глядят, отключив внутреннего штурмана, требующего четкого плана.

Ноги пронесли меня мимо Манхеттена, мимо вылизанных фасадов Верхнего Ист-Сайда, где отполированные витрины бутиков равнодушно отражали мое промелькнувшее отражение. Я выскочила на благоустроенную набережную Ист-Ривер, где ветер гонял по асфальту остатки весеннего тополиного пуха, и на полной скорости промчалась мимо квинтэссенции Нью-Йорка – силуэтов Манхэттена и Бруклина, будто парящих над водой.

Когда в ушах раздались первые аккорды ремикса песни Kanye West – I’m in It (CVPELLV REMIX), перестала следить за дорогой и полностью погрузилась в мелодию. Мозг, наконец-то очистившийся от похмельного тумана, начал разыгрывать в голове несуществующие сцены с моим эпическим участием.

Я же не одна этим грешу?

Вот я несусь на запредельной скорости по ночному хайвею на черном мотоцикле. Ветер свистит в ушах, тело обтянуто черной кожей, а светлые волосы развеваются на ветру. А вот, драматически медленно достаю пистолет из кобуры на бедре и грозно смотрю вперед на свою цель, притаившуюся за пеленой дождя и тумана. В следующей сцене мы сходимся в поединке, когда противник выбивает оружие из моей руки и набрасывается на мое продрогшее тело. Он валит меня на мокрый асфальт, своим весом пригвождая к земле. Воздух вышибает из легких, но тело, помнящее уроки, действует само: ребро ладони бьёт в кадык, локоть со всей силы врезается в челюсть. Он закашлялся, ослабел – этого мгновения хватило, чтобы сбросить его, откатиться, вскочить на одно колено и молниеносно выхватить из внутреннего кармана маленький, но смертоносный дерринджер 410.

Прицел. Выстрел. Идеально.

Дубль. Вот так, победоносная сцена зафиксирована, спасибо всем за внимание.

Громкое, настойчивое урчание в животе грубо вернуло меня в реальность. Я остановилась посреди незнакомой улицы, опираясь руками о колени и жадно глотая ртом воздух. Достала телефон – 19:58. Неудивительно, ведь проснувшись сегодня в обед, с похмелья, я только лишь влила в себя бутылку воды и отправилась в холодный душ, а потом сразу рванула на пробежку. Голова прояснилась, но теперь тело требовало свою долю.

Подняла голову, моргнула, пытаясь сориентироваться. И похолодела. Меня окружал незнакомый Бруклин. Исчезли ухоженные фасады, их сменили обшарпанные стены, заляпанные гигантскими, агрессивными граффити. Мусор ветром гонял по тротуарам, а из подворотен тянуло сыростью и запахом отчаяния. Это был Браунсвилл. Один из тех районов, о которых предупреждают туристов. Меня так унесло воображение, что я, не глядя, вбежала прямо в самое сердце гетто, в один из самых опасных районов Нью-Йорка.

В животе заурчало с новой силой, сосущая боль в желудке напоминала, что выбор между голодом и опасностью уже сделан. Глубоко вздохнув, я окинула взглядом улицу, анализируя тени в проулках, фигуры в окнах, оценивая угрозу. По спине пробежал ледяной, липкий страх, заставляя сердце колотиться чаще. Адреналин, столь знакомый и почти родной, горькой волной разлился по венам. Я сглотнула комок в горле, опустила голову и открыла карты, найдя ближайший фаст-фуд. Проложив маршрут, двигаюсь по указанному направлению.

Войдя в заведение, я поклялась проглотить как минимум две тысячи калорий. Углеводы – мои верные друзья. Они не прочитают нотаций, никогда не сдадут начальству и не осудят мой выбор мужчин. Заказала всё: куриные стрипсы, картошку фри, чизбургер, соусы, сладкий пирожок и колу без сахара.

За фигурой я все-таки слежу.

Пока оглашала заказ, живот одобрительно урчал. Забрав поднос, я выбрала столик с максимальным обзором, но села спиной к глухой стене, инстинктивно обезопасив тыл. Принялась за еду, и мой мозг, уже прочищенный бегом, по привычке переключился на наблюдение. Я изучала людей, составляя психологические портреты, пытаясь предугадать их намерения.

Крайний столик справа: молодая пара. Она смотрит на него с обожанием, а он с такой же нежностью изучает слои своего бургера. Он что-то оживлённо рассказывает, воспринимая её внимание как данность. Она ловит каждое слово, даже не притронувшись к еде, её пальцы нервно теребят рукав. Она собирается с духом, чтобы признаться. А он слеп и глух к её трепету. Сегодня разобьётся чьё-то сердце. Предсказуемо и грустно.

Столик у окна: женщина средних лет. В её одежде – следы былой элегантности, но сейчас на ней надето первое, что подвернулось под руку. Её взгляд устремлён в никуда, за пределы заляпанного окна. Руки обхватывают чашку с кофе, будто в поисках утраченного тепла. От неё веет тихой меланхолией и силой, рождённой в одиночестве.

Я перевела взгляд левее, и он наткнулся на него. Мужчина в тёмной ветровке, сидящий ко мне боком. Его профиль скрывал капюшон. Вся его фигура была неподвижна, кроме нервно дёргающейся ноги. Когда он подпер подбородок рукой, капюшон съехал, открыв небритое, одутловатое лицо. Но дело было не в нем. Дело было в его взгляде. Пристальном, немигающем, полном нездорового, липкого любопытства.

Прослеживаю вектор направления его взгляда и… это девушка.

Подросток. Шатенка лет шестнадцати, в сетчатых черных колготках, джинсовых шортах и черном джемпере.

Я знала этот взгляд. Это был не взгляд хищника – те хоть подчиняются звериной логике. Это был взгляд больного, разлагающегося изнутри ублюдка. Я буквально чувствовала, как в его голове скрипят шестерёнки, сплетаясь в уродливый план. Как в его глазах загорается мутный огонёк желания, смешанного с одержимостью.