Анит Кейр – Ангедония (страница 11)
И тогда во мне что-то взорвалось. Гнев, старый, как сами мои шрамы, горячий и безжалостный, заполнил всё нутро.
Стоп. Это не твоя война.
Никакой выгоды или вознаграждения. Одна сплошная головная боль.
Пройди мимо. Сделай вид, что не заметила.
Я пыталась затолкать эту ярость обратно, внушая себе равнодушие.
Мне нет до этого дела.
Но это была ложь.
Потому что я до боли, до спазмов в горле, до кома в груди помнила, как сама была той девчонкой. Как отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь – любой прохожий, полицейский, супергерой из телевизора – встал между мной и надвигающимся кошмаром. Чтобы чья-то рука отдернула меня от пропасти. Чтобы кому-то было не всё равно. Чтобы хоть один человек в этом огромном, равнодушном городе увидел не просто наивную дуру, а живого, испуганного человека.
И в тот миг я поняла: я не могу пройти мимо. Потому что если я сейчас отвернусь, то предам не только эту незнакомую девочку в сетчатых колготках. Я предам ту, прежнюю себя, которая так и не дождалась помощи.
Глава 7
Никогда не играйте с женщиной, Вы же не знаете… а вдруг она играет лучше Вас.
– Дафна дю Морье
Когда девочка выходит из кафе, мужчина не сводит с её удаляющейся фигуры горящего взгляда. Он медленно поднимается из-за стола и начинает преследование, его движения размеренны и полны хищной уверенности. Адреналин снова бьёт в виски – я не могу просто наблюдать.
Я резко подрываюсь с места, обгоняю его, чётко понимая его гнусные намерения. Через минуту я уже догоняю девочку на тёмной улице и, импровизируя на ходу, окликаю её:
– Эй, извини, но кажется, ты кое-что забыла!
Я незаметно достаю из кармана толстовки двадцатку и протягиваю ей. Она оборачивается, и я успеваю подойти почти вплотную. И тут же жалею об этом. Вблизи я вижу всё отчётливей: детскую пухлость щёк, веснушки на носу, наивный блеск в глазах. Ей максимум четырнадцать. Моё сердце сжимается от внезапной, острой жалости.
В этот момент мужчина, шедший за нами по пятам, грубо проходит мимо, намеренно врезаясь в меня плечом. Я чувствую напряжение его мышц, слышу его сдавленное, злое шипение. Отлично. Пусть его ярость обрушится на меня. Лишь бы этот взгляд, полный гнили и похоти, больше не осквернял ребёнка.
Девочка смотрит то на мою протянутую руку, то на моё лицо.
– П-простите, но это не мое.
– Не может быть. Я сидела рядом и, вставая, увидела эти деньги на полу возле твоего стула.
Девочка хмурится и явно хочет мне что-то возразить, но я перебиваю ее еще не высказанную реплику.
Она хмурится, собираясь возразить, но я, проклиная себя за слабость, перебиваю:
– Как тебя зовут? – и тут же костенею внутри. Зачем я это спросила? Имена стирают границы. Имя превращает незнакомку в личность, к которой начинаешь испытывать что-то большее, чем абстрактная жалость. Это опасно.
Но поздно.
– Мелани.
– Послушай, Мелани, рядом никого не было, и деньги точно не мои. Ты, наверное, не заметила, как они выпали, – я беру её холодную, тонкую руку и вкладываю в ладонь купюру. Она на секунду задумывается, потом кивает сама себе и засовывает деньги в карман шорт.
Хорошая, умная девочка.
И от этой мысли на душе становится ещё тревожнее.
Казалось бы, миссия выполнена. Ублюдок ушёл, ребёнок в безопасности. Но внутри – ни капли спокойствия, лишь тревожная вибрация и щемящее чувство незавершённости. Я глубоко вдыхаю пропитанный грязью и тоской воздух Браунсвилла, пытаясь заглушить этот внутренний вой. Почему? Почему я, всегда ставившая свои интересы выше чужих, не могу просто уйти?
Не найдя в себе ответа, кроме какого-то древнего, животного инстинкта, я с раздражённым выдохом бегу за уже удаляющейся Мелани.
– Не слишком поздно гулять одной? Район, мягко говоря, не для вечерних прогулок, – я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь передать всю серьёзность ситуации без лишних страшных подробностей. – Позвони родителям, пусть встретят. Или вызови такси.
– Мама на сутках… а такси я никогда не вызывала. Это наверное дорого, – в её голосе слышится робость.
– Но у тебя же сейчас есть… – я обрываю себя, заметив панику в её глазах. Она боится потратить деньги. Боится гнева матери, упрёков. Эта знакомая, унизительная бедность, которая заставляет рисковать собой, лишь бы не тратить лишнее.
Щемящее чувство в груди сжимается туже.
– Знаешь что? Забудь. Я вызову такси. Тебе не нужно платить. Но ты дашь мне слово, что сразу поедешь домой и больше не будешь одна болтаться по ночам. Обещаешь?
– Обещаю, – она отвечает, а потом с детской непосредственностью спрашивает: – А вы?
Её вопрос, такой простой и искренний, застаёт меня врасплох.
– А я большая девочка, – на моём лице появляется та самая, редкая, невымученная улыбка. – Уже сама завязываю шнурки и всё такое.
Я взъерошиваю её непослушные волосы. Она смеётся – звонко, по-детски беззаботно. И этот звук, будто луч света в грязном переулке, на секунду разгоняет всю мою внутреннюю тьму. В груди расцветает хрупкое, тёплое чувство, которого я не знала, казалось, целую вечность. И я смеюсь вместе с ней, по-настоящему, даря ей ту самую искреннюю улыбку, которую не позволяла себе много лет.
Убедившись, что машина с Мелани скрылась за поворотом, а приложение «Убер» показывает её плавное движение к дому, я наконец выдыхаю. Недавно пережитые эмоции были для меня в новинку и отняли неожиданно много сил и энергии, хоть и подарили приятное послевкусие. Чтобы поскорее добраться до дома, решаю срезать путь через тёмный, узкий проулок.
Боль, жгучая и точечная, взорвалась в затылке. Удар пришёл сзади – острый, оглушающий, заставивший мир на миг погаснуть.Я, спотыкаясь, полетела вперёд, инстинктивно выставив перед собой руки. Асфальт грубо ободрал ладони, но рефлексы, выточенные годами тренировок и страха, сработали безотказно. Шок и боль я переварила почти одновременно, оказавшись на четвереньках, с гудевшей головой.
– Ты, конечно, старовата и не в моём вкусе, – противный, писклявый голос, слишком высокий для мужчины, прорвался сквозь шум в ушах. – Но ты сама напросилась.
Последовавший скрипучий смех погладил моего внутреннего зверя против шерсти. И он, дремавший до этого, внезапно проснулся, потребовав крови. Последняя фраза стала той самой красной тряпкой, что спустила его с цепи. Я сжала кулаки, чувствуя, как крошки асфальта впиваются в ободранную кожу. Подняла взгляд.
Передо мной стоял он. Тот самый урод, от которого я спасла Мелани. Невысокий, тщедушный, прятавший свою хилость под мешковатой толстовкой. Типичный ублюдок, охотящийся на тех, кто слабее – на детей. Мысль о том, сколько душ он уже сломал, вонзилась в меня острее любого ножа.
Медленно поднялась на ноги, игнорируя ноющую боль в затылке. Он был всего на пару сантиметров выше меня. В его руке поблёскивал клинок, а на губах расползлась мерзкая, ублюдочная улыбка, полная гнилой уверенности. Взгляд обещал боль и страдания. Он был самонадеян. Слишком.
Ярость, чёрная и густая, закипела во мне, опаляя изнутри. Мне даже не нужно оружие, чтобы справиться с этой мразью. Я позволила ему думать, что он победил, когда он набросился, прижал меня к шершавой кирпичной стене и приставил холодное лезвие к горлу. Наши взгляды встретились. В его глазах, маленьких и тёмных, как крысиные норы, плескалась тупая ненависть и похоть.
И, о да, он был уверен, что уже выиграл.
– А что, по-другому тебе не дают? – мои слова прозвучали тихо, но с ледяной чёткостью.
Его лицо побагровело, рука с ножом задрожала от бессильной злобы. Неужели я задела его жалкое, хрупкое эго? Сладкая, тёмная волна удовлетворения накатила на меня.
Он грубее вдавил меня в стену, лезвие впилось в кожу, почти пуская кровь. Почти. Его свободная рука потянулась к моим леггинсам.
Ну, хватит играться.
Пора развлекаться.
Моё движение было одним, отточенным и смертоносным взмахом. Левая рука перехватила его запястье с ножом, выворачивая сустав с оглушительным, сочным хрустом, пока правая с силой отталкивает его щуплое тело. Он захрипел, и я услышала, как нож с лязгом отскакивает по асфальту. Он согнулся пополам и там его лицо уже встречает мое колено и в эту же секунду мой локоть со всей силы обрушился ему в основание черепа.
Его крик – визгливый, полный боли и страха – был самой сладкой музыкой, что я слышала за долгое время. Он рухнул на колени, захлёбываясь рыданиями, умоляя остановиться.
Какой жалкий. Я ещё даже не начала.
Я схватила его за шиворот и силой подняла на ноги. Ссутулившись, он стал ещё ниже, ещё ничтожнее. И тогда я обрушила на него град ударов. Кулаки, привыкшие к боли, молотили по лицу, по рёбрам, по мягким тканям. Он не сопротивлялся, лишь мычал и захлёбывался собственной кровью. Это немного разочаровывало – я жаждала борьбы, а получила избиение. Но мысль о том, что это существо ломало жизни десятков таких же, как Мелани, наполняла каждый удар праведной, карающей силой.
В завершение я схватила его за плечи, удерживая в полубессознательном состоянии, и с диким, животным рывком вогнала колено ему в пах.
Раз. Другой. Ещё.
Я повторяла это снова и снова, пока чёрная ярость не перестала пульсировать в висках и не сменилась леденящим, безразличным спокойствием. Чувство исполненного долга, горькое и безрадостное, расцвело в груди.
Когда я разжала пальцы, его тело безжизненно шлёпнулось в грязную лужу. Я сделала шаг назад, склонив голову набок, и холодно, без тени сожаления, полюбовалась своей работой. Внизу живота зашевелилось знакомое, тёмное удовлетворение, разливаясь по телу тягучей волной. Уголки губ сами потянулись вверх – я улыбалась. Широко и некрасиво, стоя над окровавленным телом в тёмном переулке.