Аниса Август – Не та сказка (страница 9)

— Я не готова, — тихо сказала Лана, будто плащ мог её услышать. — Но я и не могу просто забыть.

И всё же в глубине души она уже знала: рано или поздно она снова наденет его. Не ради приключений, не ради чудес — ради мамы. Ради того, чтобы найти хоть какой‑то ответ на вопрос, который мучил её всю жизнь.

Лана сидела на полу, скрестив ноги, а плащ лежал перед ней, разложенный так, будто она собиралась изучать его как сложную карту. В комнате было тихо — только тиканье старых часов на кухне нарушало эту тишину, отсчитывая секунды, которые тянулись невыносимо долго.

Она смотрела на руны, пытаясь найти в них хоть какую-то логику. Может, это не просто символы, а что-то вроде инструкции? Или счётчика? Лана водила пальцем по тонким линиям, словно могла на ощупь понять их смысл. Но руны оставались упрямыми: они мерцали едва заметно, если смотреть на них боковым зрением, и прятали свой секрет, стоило вглядеться пристальнее.

«Интересно, сколько у него… зарядов?» — думала Лана, подбирая слово, которое казалось ей одновременно нелепым и единственно подходящим. В её голове это звучало почти научно, будто плащ был каким-то устройством из фантастического фильма. Но никакой шкалы, никаких индикаторов не было. Ни мигающих огоньков, ни цифр, ни даже лёгкого тепла, которое могло бы намекнуть на то, сколько переходов осталось.

А что, если он вообще не имеет лимита? Что, если можно ходить туда и обратно сколько угодно, пока не надоест? Эта мысль слегка успокаивала. Но тут же приходила другая, куда более тревожная: а что, если лимит есть, но он не виден? Что, если третий или десятый переход станет последним? Или, хуже того, что, если в какой-то момент пуговица просто не сработает, и Лана останется в том мире навсегда?

Она представила себе эту картину: она застёгивает пуговицу, ждёт привычного вихря теней и шёпота леса, но ничего не происходит. Мир остаётся прежним, плащ — просто тканью, а она — запертой в чужом месте без шанса вернуться. От этой мысли по спине пробегал холодок, и Лана невольно вздрагивала.

Но был и другой страх, не менее сильный. Что, если она вернётся, а дома что-то изменится? Вдруг время в том мире течёт иначе? Вдруг она проведёт там час, а здесь пройдут дни, недели, месяцы? Ресторан, где она работала, забудет её, квартира опустеет… Лана не знала, что страшнее: остаться в том мире или вернуться в мир, где для неё больше нет места.

И всё же тот мир манил её. Он был как тихий зов, который звучал где-то на границе слуха, как воспоминание о чём-то давно забытом, но бесконечно родном. Лана вспоминала серебристые деревья, странный свет, ароматы трав — и ей казалось, что там, среди этого волшебства, она найдёт не только ответы, но и частичку себя, которую потеряла вместе с мамой.

«Может, мама знала про этот лимит, — думала Лана. — Может, она специально оставила плащ, чтобы я могла ходить туда, но не слишком часто. Или наоборот — чтобы я вообще не трогала его». Эта мысль заставляла её замирать. А что, если плащ опасен? Что, если мама спрятала его не как ключ, а как ловушку?

Лана подняла плащ и прижала к себе, вдыхая едва уловимый запах — смесь хвои, ветра и чего-то ещё, неуловимо знакомого. Ей хотелось верить, что это запах маминых рук, хотя она и понимала, что это, скорее всего, просто её воображение.

Она снова и снова прокручивала в голове возможные сценарии. Что, если в том мире её ждёт не только красота, но и опасность? Лес с серебристыми деревьями казался дружелюбным, но кто сказал, что он единственный в том мире? А если там есть существа, которые не любят чужаков? Или места, откуда не возвращаются? Лана не была ни воином, ни магом — она была обычной девушкой, которая работала в ресторане и боялась опоздать на автобус. Что она сможет противопоставить чужой магии?

Но каждый раз, когда она пыталась убедить себя оставить плащ в покое, её взгляд снова и снова возвращался к пуговице. Та по-прежнему казалась усеянной крошечными звёздами, будто приглашала: «Попробуй ещё раз. Ты ведь хочешь узнать правду».

Лана вздохнула и аккуратно сложила плащ. Она не была готова кинуться в омут с головой. Не сейчас. Сначала нужно было придумать план. Узнать больше. Может быть, найти какие-то старые записи, дневники, письма — хоть что-то, что могло бы рассказать о плаще и о том, как он работает. Или хотя бы составить список правил: не уходить далеко в первый раз, брать с собой что-то, что поможет ориентироваться, следить за временем…

«Я не пойду туда наугад, — твёрдо сказала себе Лана, глядя на плащ, будто он мог её услышать. — В следующий раз я буду готова. Я всё продумаю. И если там есть следы мамы, я их найду. Но без глупостей».

Она убрала плащ в шкаф, накрыв его сверху старым свитером, чтобы он не бросался в глаза. Закрыла дверцу и постояла несколько секунд, прислушиваясь к себе. Тяга к тому миру не исчезла — она всё ещё жила внутри, тихая, но настойчивая. Но теперь к ней прибавилось что-то новое: не просто любопытство, а решимость. Лана не собиралась сдаваться. Но и не собиралась рисковать бездумно.

Завтра она начнёт искать ответы. А пока — пусть плащ полежит в шкафу. Пусть подождёт. Ведь теперь Лана знала: рано или поздно она снова наденет его. Но в этот раз она будет готова ко всему.

А пока она будет жить эту обычную жизнь, пряча свою тайну за вежливыми улыбками и будничными делами. И ждать того момента, когда страх станет тише, чем желание узнать правду.

Глава 8

Несколько недель тянулись одновременно и невыносимо долго, и до смешного быстро. Лана будто жила в двух ритмах: один — обычный, городской, с будильниками, чашками остывшего кофе и бесконечными списками дел, а второй — тихий, внутренний, где время сгущалось, как густой сироп, и каждый миг был наполнен ожиданием.

Она начала с самого трудного — с работы. Лана трудилась в рестонане, где привыкла к тому, что её ценят, но где каждый день понемногу стирались её собственные мечты. Заявление об увольнении далось нелегко. В кабинете директора она старалась говорить спокойно, подбирая слова так, чтобы в них не было ни пафоса, ни отчаяния.

— Я хочу найти свой путь, — сказала она, глядя прямо в глаза начальнику. — Мне нужно время, чтобы понять, чего я действительно хочу.

Он не стал её отговаривать, только кивнул и тихо заметил:

— Иногда самое смелое, что мы можем сделать, — это остановиться и прислушаться к себе.

Эти слова Лана потом повторяла про себя, когда накатывали сомнения.

Следующим шагом стала квартира. Она оплатила квартплату на несколько месяцев вперёд, чтобы не возвращаться к этому вопросу. Сидя за ноутбуком и переводя деньги, Лана ощущала, как с каждым кликом растёт её свобода — и вместе с ней страх. Это было похоже на прыжок с высокого берега: ты знаешь, что внизу вода, но пока не коснёшься её, не поймёшь, тёплая она или ледяная.

С отцом разговор получился самым тяжёлым. В тот вечер в квартире было непривычно тихо. Не та тишина, что бывает, когда дом пуст, а особая, напряжённая — будто воздух стал гуще и каждое слово приходилось проталкивать сквозь него. Лана сидела на краю дивана, сжимая в пальцах край пледа, и смотрела на отца. Он не шатался, не бормотал невнятное, не отводил взгляд в сторону, пряча за грубостью неловкость. Сегодня он был трезв, и от этого разговор казался ещё важнее — и опаснее.

Лана давно хотела спросить. Не вскользь, не между делом, а по-настоящему. Но каждый раз, когда она подбиралась к этому вопросу, что-то внутри сжималось: страх услышать что-то невыносимое, страх увидеть, как в его глазах снова гаснет свет. Но сегодня она решилась.

— Пап, расскажи про маму, — тихо сказала она, не поднимая глаз, будто боялась спугнуть этот редкий момент ясности.

Отец замер. Чашка, которую он держал в руке, застыла на полпути к столу. Он посмотрел на неё так, словно услышал что-то неожиданное, будто за все эти годы никто ни разу не произносил этого слова вслух.

— Про маму… — повторил он, словно пробуя слово на вкус, и медленно поставил чашку. — Ты ведь почти её не помнишь.

— Совсем чуть-чуть, — призналась Лана. — Только обрывки. Как будто сны, в которых всё расплывается. Помню, что она пахла цветами. И что у неё были длинные волосы, которые она иногда заплетала мне в косы.

Отец кивнул, будто это было именно то, что он и ожидал услышать.

— Да, — сказал он тихо. — Волосы у неё были… как тёмный шёлк. И она всегда их распускала, когда возвращалась домой. Говорила, что целый день держать их собранными — всё равно что держать крылья сложенными.

Он замолчал, и Лана не стала торопить его. Она знала: такие воспоминания не льются потоком, они выходят по капле, осторожно, словно боясь пролиться впустую.

— Она была очень красивой, — продолжил он, глядя куда-то мимо Ланы, будто видел перед собой не комнату, а прошлое. — Не той красотой, что сразу бросается в глаза, а такой, что притягивает взгляд снова и снова. Стоило ей войти в комнату — и всё вокруг будто становилось ярче.

Лана слушала, стараясь не пропустить ни слова, не дать себе придумать лишнего.

— А ещё она мало о себе рассказывала, — добавил отец, и в его голосе прозвучала лёгкая горечь, смешанная с нежностью. — Я столько раз спрашивал: откуда ты, где выросла, кто твои родители… А она только улыбалась и говорила: «Сейчас я здесь, с тобой. Это самое главное». Будто прошлое было чем-то, что она хотела оставить позади.