Аньес Ледиг – Я возвращаюсь к себе (страница 41)
– Когда родился твой отец, мне было пять. Мать рожала одна. Ты знаешь, наш отец был дальнобойщиком, мог уехать на неделю, а то и на несколько. По дороге в роддом мать завезла меня к своим родителям. И забрала только через два года.
– Два года? Она что, даже не видела тебя?
– Ну как, заезжала иногда вечером, иногда в воскресенье. Показать родителям младенца, а мне сказать, что слишком устала, чтобы забрать меня, но что скоро ей станет полегче.
Капуцина смотрит на него со слезами на глазах. Выходит, и он тоже. Тоже носит в себе эту рану, тоже знает, что такое отсутствие матери, ее отторжение и «я для нее пустое место».
– Бабушка однажды сказала матери, чтобы та меня забрала. У бабушки было плохое здоровье, она боролась с раком. Отчитала ее тогда. Бабушка видела, что я несчастен.
– Ты стал счастливее, когда вернулся домой?
– Не знаю, не уверен. Но как сложилось, так сложилось, выбора у меня не было. Никто в семье больше об этом не вспоминал.
– А сегодня ты решил мне рассказать?
– Да. Потому что эти два года мной занимался дед. Он всему меня научил в саду, в огороде, я ему даже самогон гнать помогал. Я был совсем маленький. Он болтал обо всем на свете. О неграх и арабах, понаехавших псах, которые приехали нас захватить. Так-то он был не злой, но питал лютую ненависть к чужакам и не скрывал этого. Хотя жил в чисто эльзасской деревне, где пришлых отродясь не было.
– Неизвестное пугает.
– Я был погружен в эти рассуждения, когда во мне назревал внутренний разлом. Психотерапевт считает, что именно в тот момент расистские бредни проникли мне в голову и прочно закрепились. Он помогает мне потихоньку расчистить стены, а заодно подлатать брешь.
Капуцина тронута дядиными откровениями. У него глаза на мокром месте. Она никогда не видела, чтобы он плакал, даже когда умер брат. Всегда держал свое горе при себе. Наверное, научился сдерживать слезы раньше, чем ходить и говорить. Интересно, какая ситуация разрушительнее: когда мать ушла или когда она отвергает тебя и любит младшего сына.
Капуцина подходит к Бертрану и снова обнимает его. Он не поддастся слезам. Крепость слишком тверда, стены тройной толщины, контрфорсы, рвы и всего один подъемный мост – для племянниц и его маленькой мышки.
Старшая племянница достает из-под журнального столика папку с рисунками и показывает дяде. Он улыбается, не спеша внимательно разглядывает.
– Не знаешь, почему меня так привлекали пчелы?
– Думаю, знаю. Я не сказал тебе, когда мы говорили о твоей матери. Накануне ее отъезда произошла невероятная история. Я помню рассказ твоего отца, как будто это было вчера. Был прекрасный июньский день, не слишком жарко, легкий ветерок. Они поехали на пикник в Нидермюнстер. Ты начинала ходить, но в основном передвигалась на четвереньках, причем с невероятной скоростью. И на секунду ускользнула из-под родительского присмотра – они пытались совладать с очередным невротическим приступом твоей матери. Ты сидела на опушке возле дуба, вытянув ручки в стороны, и смеялась. Вокруг тебя вились пчелы, садились на ладони, руки, спину, волосы. Ты смеялась, но не шевелилась. Сотни пчел, может, тысячи. Коринна запаниковала, хотела броситься к тебе, а Жан-Батист схватил ее за руку и сказал: «Ни в коем случае». У нашего деда, того самого, были ульи, и он часто рассказывал нам о пчелах. Твой отец пытался объяснить Коринне, что роящиеся пчелы так нагружены медом, когда вылетают из улья, что не жалят, а если вмешаться, это может их растревожить. Но твоя мать жутко рассердилась и убежала в машину, не хотела этого видеть, считала, что он безответственный. Он еще долго наблюдал за тобой издали, бдительно, но спокойно. А тебе, похоже, не доставляла никаких неудобств уйма насекомых. Потом без всякой видимой причины рой поднялся в воздух и присоединился к другому, который обосновался на ветке у тебя над головой. Когда через пару дней Жан-Батист в подробностях пересказывал мне эту сцену, он все еще был взволнован.
– Поэтому он называл меня своей крошечной королевой?
– Да, из-за этого и других случаев. Ты потом часто встречалась с пчелами и всякий раз без малейших последствий. Уже не в таком количестве, конечно. Но если другие маленькие девочки убегали, заслышав жужжание, ты не шевелясь спокойно наблюдала за пчелой, севшей тебе на руку.
– Как тогда, когда ты пришел меня навестить после больницы.
– Точно! И смотри, сколько рисунков ты нарисовала.
– Пчел я никогда не боялась, это правда, но я совершенно не помню того, что ты рассказываешь.
– Ты была совсем крошка, еще не могла ничего запомнить. И потом, мне кажется, твое исступленное желание поступить в медицинский затмило это детское увлечение. Если что, я даже дедовы ульи сохранил.
– Правда? Ты их до сих пор хранишь?
– Да, на чердаке. Занимают почти все место, но я так и не решился их выбросить.
– Покажешь?
– Конечно, покажу.
– Как думаешь, смогу я в них поселить черных пчел или дед в гробу перевернется?
– Думаю, плевать, даже если он не будет в восторге.
– Папа часто говорил с тобой обо мне?
– Постоянно.
– И что он говорил?
– Какая ты необыкновенная, умная, щедрая и чувствительная.
– Мне не хватает его.
– Знаешь, мне тоже.
Глава 82
Шепот под одеялом
Мысль пришла в голову Капуцине, Адриан ее поддержал. Они подождали до февраля, чтобы дать Бертрану немного времени. Она не станет ничего ему говорить. Пусть будет сюрприз – тут уж либо пан, либо пропал. Когда Адриан позвонил матери и предложил выбрать день, она танцевала от радости, по голосу было слышно.
Сказала, что все берет на себя, в чемодане привезет особые ингредиенты, специи, которые покупает в одном специальном магазине в Лионе, и немного овощей. Остальное – в списке покупок, который она прислала Адриану эсэмэской.
Он поехал встречать ее на вокзал. Капуцина осталась ждать дома. Она присматривает за Блумом. Сидя на ковре в гостиной, прислонившись к дивану, гладит его морду, которую Блум положил ей на бедро, и думает об Оскаре. Нужно его доделать, чтобы он наконец стал цельным. Она невольно проводит параллель между эволюцией скелета и ее собственной перестройкой. Дидро оценит такой символизм, надо будет ему сказать. Жан-Батист своими руками начал создавать деревянный скелет, когда дочь формировалась у него на глазах. Потом произошла авария. Капуцина переняла эстафету и, вооружившись отцовскими инструментами, продолжала вырезать, шлифовать и вытачивать – и в конце концов самостоятельно построила себя. Теперь все готово. Доделана последняя кость, осталось закрепить ее, и Оскар закончен. Капуцина чувствует, что тоже готова, как будто ее собственный скелет стал целым и она может двигаться.
Ей нравится это сравнение. Осталось сделать последнюю вещь.
Блум поднимает голову, навострив уши. На улице припарковалась машина. Он направляется в прихожую и садится в нескольких метрах от двери, прислушиваясь. Капуцина становится за ним, прислонясь к стене. Приветственная делегация в полном составе.
На Эмилии просторное синее платье, тюрбан и полусапожки. Она протягивает пальто Адриану и распахивает объятия Капуцине. Разве откажешься от такого приглашения?
– Как я рада с тобой познакомиться, – говорит она, обнимая тоненькую, как веточка, девушку.
Окутанная нежностью и лаской, Капуцина с трудом сдерживает нахлынувшие эмоции. Этот момент искреннего единения, когда тело одной женщины принимает тело другой, болезненно напоминает о матери, которой нет. Которая не выдержала и сбежала. Своей простой радостью и мягкой округлостью Эмилия заштопывает детскую прореху, кладет заплатку из новой ткани.
Вечер наполнен радостью и яркими красками. Капуцина приготовила эльзасский шукрут – квашеную капусту с копченостями, чтобы местная кухня тоже была представлена. Разговаривают о кулинарных традициях, семье, разных странах и регионах. Эмилию устраивают в гостевой спальне. Она хочет отдохнуть, чтобы завтра быть в форме.
Адриан с Капуциной перешептываются под одеялом. Они любят произносить важные слова тихо.
– Она обожает тебя.
Капуцина думает о дяде. Хотелось бы ей сказать Адриану то же самое. Потом об отце – он принял бы его с распростертыми объятиями. Но будь здесь Жан-Батист, Адриан не лежал бы в этой кровати. Судьба – странная штука, она ветвится, как крона большого дерева. Одни ветки обламываются, новые прорастают. Очень странная штука, ни в чем нельзя быть уверенным. Только в настоящем. Да и то. Эта странная судьба все течет и течет, даже когда перестаешь о ней размышлять.
– О чем ты думаешь? – спрашивает он.
– О деревьях, которые продолжают стоять.