А есть пары как они.
– Мне хотелось бы, чтобы это было навсегда.
– Вы можете работать над этим. Уважать друг друга, разговаривать, принимать другого, принимать себя. Не давать обещаний, которые не сможете выполнить. Не стремиться любить друг друга как в первый день, потому что каждый миг меняет любовь и этот маленький нежный огонек нужно беречь и ежедневно подпитывать, чтобы он не погас.
Я думаю о Диане, о том, что нас связывает, о раскаленном свечении, о котором мы никогда не забываем, но продолжаем раздувать, чтобы горело ясным пламенем. Между Капуциной и Адрианом есть эта искра. Мне неведомо, сумеют ли они ее взлелеять, поддержать, сохранить. Но она есть, и это первый шаг.
Капуцина говорит, что будет заходить время от времени, что они ждут нас в гости, как только перестанет течь с потолка.
– Где вы будете жить, пока идет ремонт, раз дом в таком плачевном состоянии?
– Сестра говорила об одном крошечном домике. Места в нем мало, но, учитывая, что мы проводим большую часть времени, прижавшись друг к другу… Как думаете, это пройдет?
– Надеюсь, что нет. Что может быть прекраснее, чем соприкасаться кожей с любимым?
Глава 85
Сердечные рикошеты
Мы пришли вместе. Нам назначено на одно и то же время. Тонкий намек на их небольшую махинацию. Чтобы их поблагодарить.
Я рассказываю Диане, что младший Симоне вышел из тюрьмы. О том, как я в итоге поступил. Об облегчении при мысли, что дело закрыто. Я продолжаю об этом думать, но меня это больше не касается. Как и Мали – я еще вспоминаю об этом, но меня там больше нет. Диана очень помогла мне расставить все по местам. Одному мне было бы не под силу. Или я бы сделал это плохо и окончательно погряз бы в неразберихе.
Я рассказываю о предложении Капуцины, о доме, новой жизни, возможности открыть там приют для женщин, подвергшихся насилию, или бывших заключенных, чтобы помочь им встать на ноги. Сколько еще таких Кевинов выходит из тюрьмы потерянными, брошенными и одиноко стоит на автобусной остановке. У них есть право начать заново.
– Только не впадайте снова в жертвенность. Найдите в этом настоящий смысл, ладно?
Я говорю о маме. Когда она вернулась домой, ей написал Бертран. Поблагодарил за вкусный ужин и за ее простоту. За радость, которую она излучает, и за все, что она в нем пробудила. За прекрасный вечер. Она вернула ему желание путешествовать, открыться миру, людям, выйти за калитку своего сада.
– Он тоже прошел изрядный путь благодаря Капуцине. Часто, когда один член семьи выздоравливает, он вылечивает весь клан. Сердечные рикошеты.
Я сообщаю, что после консультации мы поедем смотреть дом. Я еще его не видел, только фотографии. Последняя поездка перед сделкой. Капуцине не терпится. Она чувствует, знает, что это наше место.
Глава 86
Я научился танцевать
Я, мышка, без прикрас
Хочу сказать сейчас:
Всё кончено у нас.
Устал бессменно ждать,
Надеяться, страдать,
Учусь я танцевать.
Ты, словно свет во тьме,
Была причиной мне,
Чтоб жить в пустой тюрьме.
В душе храню секрет,
Желаний жарких след,
Но не спешу вослед.
Желаю быть свободным
И женщине угодным
В союзе благородном.
Теперь я буду смелый,
Вновь мудрый, может, зрелый,
И лист открою белый.
Глава 87
Они приехали
Я стараюсь зацепиться за что-нибудь взглядом, чтобы не закрыть глаза, держаться, не проваливаться, дождаться помощи. Сейчас пришлют спасателей, скорую, вертолет. Я думаю о дочках, о Капуцине, которая ждет дома, мне хочется позвонить ей. Сказать, что мы выберемся, что я просто уснул и мне снится дурной сон. Я зову жену.
Рашель не отвечает.
Я медленно считаю до десяти, до пятидесяти, до ста. Считаю, чтобы держаться. Первая машина уже близко, сейчас приедут, я вот-вот услышу сирену. Тень, которая смотрела на меня через стекло, куда-то исчезла. Может, после такого шока кажется, что время идет медленнее? Сто пятьдесят. Я думаю о маленьких пациентах, которых вчера оперировал. Натан, дефект межпредсердной перегородки; малышка Эмма, стеноз легочной артерии. Двести. Шарля я должен оперировать в понедельник, полная форма открытого атриовентрикулярного канала. Сложная операция, я должен быть в полном порядке. Двести пятьдесят.
Я чувствую, как дыхание становится все более поверхностным, легкие словно плавают в жидкости. Боль в груди усиливается с каждым вдохом. У меня уже не получается звать Рашель. Я сбился со счета.
Я умру. Я это знаю. Чувствую. Я застрял на заднем сиденье искореженной машины, и я умру. Я только хочу знать, жива ли жена. Выкарабкается ли она. Катрин продолжает стонать.
Рашель не отвечает.
Я постепенно отключаюсь и куда-то плыву. Мое тело словно обернули в вату, мне трудно держать глаза открытыми. Я делаю последнее усилие и вижу, как вокруг меня повсюду пляшут голубые огоньки. Они приехали.
Глава 88
Преображать
Капуцина смотрит на Оскара.
В левой руке она держит теменную кость, в правой – письмо.
Она дышит спокойно.
Оскар помогал ей выстоять все эти годы, поддерживать связь с отцом, продолжать его дело, привыкнуть к его отсутствию, сохранив какую-то часть его рядом с собой.
Она встает, засовывает конверт в черепную коробку, вставляет последнюю кость, прикрепляет ее маленькими тонкими винтиками и отходит на два шага.
Ну вот.
Все готово.
Отец может уходить.
Он здесь навсегда.
Папа,
мне столько всего нужно тебе рассказать. Все то, что я не осмеливалась и что не успела. Мне тебя очень не хватало все эти годы. Я держалась. Адели была такой маленькой. Я злилась на нее, это плохо. Мне хотелось бы извиниться за те мысли, за свою обиду, за те минуты, когда я проклинала тебя и Рашель, родивших этого ребенка. Она не была моей дочерью, я получила ее в наследство. Я не выбирала. Так произошло. И в то же время я так сильно ее любила.
Авария меня заморозила. Заставила сидеть в темном углу и ждать, когда пройдет время и Адели вырастет. По-настоящему я сломалась одиннадцать лет спустя. В самый подходящий момент. Потому что в восемнадцать лет я бы не смогла так быстро прийти в себя, не встретила бы тех же людей и не осознала определенные вещи. Вообще хорошо, что я в итоге сорвалась. Кто знает, сколько еще я бы протянула в автоматическом режиме с той ночи, когда случилась авария? Я прошла большой путь, держась за своего психотерапевта, как за поручень, и за твои тетради. Я лучше узнала тебя, я поняла, как сильно ты меня любил, как сильно любил Адели. И как сильно я хотела, чтобы ты мной гордился. Какие стратегии выработала, чтобы существовать. Существовать для тебя вдвойне, раз я не существую для мамы. Я не могла пойти на такой риск – разочаровать тебя, меня мучил дурацкий страх, что ты тоже меня бросишь. Я решилась прочитать твои записи и поговорила с дядей. После того как он рассказал мне о пчелином рое и о моем детском увлечении пчелами, во мне проявилось то глубинное, что психотерапевт Адриана называет глаголом жизни. Я наконец нашла свой. Я долго думала, что это – «лечить». Но это – «преображать». Превращать во что-то более прекрасное. Пыльцу – в мед. Старое заброшенное здание – в гостеприимный дом, куски дерева – в ключичные или подвздошные кости. Потому что мне удалось преобразить смерть в силу жизни.
Возможно, именно эта сила жизни позволила мне встретить Адриана. Он бы тебе понравился. Мы понимаем и дополняем друг друга. Мы связаны, как парные предметы, которые по одному бесполезны. Нужно два глаза, чтобы видеть рельеф, две руки, чтобы аплодировать, две чаши весов, чтобы установить равновесие. Два предсердия и два желудочка, чтобы билось сердце. Наши тела притягиваются друг к другу, как два магнита, и успокаивают друг друга, как два друга.
Он появился ровно в тот момент, когда все рушилось, – как ангел-хранитель, который спасает утопающего за секунду до того, как вода заполнит легкие. Как Кларенс в фильме «Эта замечательная жизнь». Может, это ты мне его послал оттуда, где ты сейчас. Я представляю, как ты направляешь скальпель хирурга, когда он в затруднении, как стоишь за плечом Адели, когда она сомневается. Как дышишь на сердечки новорожденных, которые забывают дышать сами. Рядом с Рашель, которую так любил. И рядом со мной. Везде, всегда, просто по-другому.
Хотелось бы тебе звонить, когда грустно, когда я не знаю, что делать, когда страшно. Хотелось бы как раньше слушать твои истории о спасенных малышах, потому что это было как бальзам для моего сердца. Оно работало исправно. Разве что колотилось из-за всяких глупостей.
Сейчас мне хочется, чтобы оно билось ровно, ради правильных людей и правильных целей.
Дом стал для меня слишком велик. Он больше подойдет для семьи, для детей. Он должен быть наполнен шумом, гамом, криками, смехом, играми, радостью. Я выставила его на продажу. Оскара я, конечно, заберу. Мне разонравилось жить в городе. Знаешь, папа, мне кажется, я устала от людей, от этого стада, о котором я говорила доктору Дидро, от всех этих материалистов, оппортунистов, пофигистов, эгоистов. Я мечтаю о гуманизме, чуткости, простоте. О том, что ты воплощал в моих глазах. Ты держал в руках человеческие жизни, ты относился к делу серьезно, ты никогда не жаловался. Ты знал, что такое сообщать членам семьи трагические новости, и умел радоваться с теми, кого коснулось чудо. Я хочу вырваться из этого потока грустных озлобленных людей, которые думают только о себе и настолько заняты своими мелкими заботами, что забывают о крупных.
