Аньес Ледиг – Я возвращаюсь к себе (страница 32)
– Ну что поделать. Смирись с этой мыслью. Смирись, что не все тебе подвластно. Согласись на помощь.
После долгих пререканий она в конце концов соглашается, что я прав. Зная ее, не сомневаюсь, что пройдет еще несколько дней, прежде чем она решится принимать таблетки, которые уже неделю скучают на полочке в ванной. Главное, процесс пошел. Больно смотреть, как она безуспешно воюет со своим телом. На что мы вообще жалуемся, бедные несчастные мужчины, когда женщины переживают такое…
Я чувствую, как ее сердце начинает учащенно биться, отдаваясь у меня в груди, а тело – пылать. Она отстраняется, делает глубокий вдох и идет открывать окно.
– Кажется, Адриан пришел. Видел в саду собаку. – Я пытаюсь ее отвлечь.
– Прекрасная встреча, не так ли?
– Ты была права.
– Значит, можно попробовать еще разок?
– Может, установим квоту? Раз в год? И при условии, что ты начнешь лечиться!
– Какой подлый шантаж!
– Ты же прекрасно знаешь, что это необходимо.
– Когда к тебе в следующий раз придет Капуцина?
Глава 65
Бороться
За эти годы я привязался к Диане и с вниманием отношусь к ее самочувствию и моментам слабости. Я позволил себе испытывать симпатию к своему терапевту.
– Что-то вы неважно выглядите…
– Неужели настолько заметно? Это, конечно, уже край, когда пациент думает, что с его психотерапевтом что-то не так.
– Я вас все-таки немного знаю.
– Устала.
– Приливы?
– Их сложно скрыть. Они мешают спать. Но не беспокойтесь. Давайте лучше поговорим о вас. Что вы хотели мне рассказать?
– Кучу всего. Даже не знаю, с чего начать.
– Ваше самое сильное впечатление после нашей последней встречи?
– Губы Капуцины.
Я снова почувствовал, что такое нежность. Чистая человеческая нежность. Оазис посреди моей пустыни. То, как она прижалась ко мне в первый раз, уже напоило и освободило меня, но поцелуй – словно посреди сухих обжигающих песков забил родник. Губы – новая стадия, открывающая дверь к гораздо более волнующим ощущениям. Я говорю Диане о том, что двигаюсь навстречу Капуцине маленькими шажками. Об очевидной необходимости не спешить, не перескакивать через этапы, о ее хрупкости и ранимости и о моем страхе показаться навязчивым. Если сжать синицу в руках слишком сильно, можно помять ей крылья.
– Вы становитесь поэтом…
Рассказываю об Оскаре. В какое замешательство я пришел, услышав о нем. Это внезапное бегство показалось мне немного жестоким. Но она быстро вернулась, и теперь я лучше понимаю ее страхи и мои чувства к ней. Я действительно поверил, что у нее есть парень, и мои надежды почти рухнули, как будто та очевидность, которую я чувствовал, была обманом. Потом я выяснил, кто такой Оскар, и сразу наступило облегчение, по всему телу разлилось тепло, из пепла возродилась надежда. И вера в то, что можно вот так случайно встретить женщину и тут же понять, что она – та самая.
– Приятно чувствовать себя влюбленным, правда?
– Я чувствую себя живым. Благодаря ей мне захотелось воссоединиться с той частью себя, что осталась в Мали. Снова стать цельным, крепким. Ради нее и ради меня. Я снова ощущаю потребность бороться.
– С кем?
– Просто бороться. Неважно, с кем и с чем. Бороться.
– Вы ощутили прилив жизненных сил? Вы говорите о ней как о зеркале.
– Я открываю себя в ее глазах. И вижу, как она узнаёт себя в моих. Как будто у нас есть ключи друг к другу, от потайных дверей.
– Как вы прекрасно описали. Что ж, во всяком случае вы сумели побороться со случаем. Бросить ему вызов. Не упустить. В этом сила по-настоящему важной встречи. Почувствовать нужный момент. И нужного человека.
Меня периодически терзают сомнения, а возможна ли такая встреча в принципе. Не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой? Не буду ли я страдать, упав обратно на землю? Представив себе такое развитие событий, я чувствую ту же зияющую пустоту, что и тогда, когда болтался в воздухе, вцепившись в вертолет. Но с меня хватит головокружительных падений.
– Вы удержались тогда. Отчего же сейчас должно быть по-другому?
– То, что будет дальше, зависит не только от меня.
– Опасность удариться при падении – только от вас.
– Я боюсь потерять ее, если слишком привяжусь.
– Все зависит от того, как привязаться. Не всякая связь – это кандалы. Некоторые узы можно развязать, не оторвав кусок кожи. А может, вы и не захотите их развязывать.
– А что, если наши пути разойдутся?
– Вы все равно можете хранить ее в своем сердце. Настоящая любовь не исчезает вместе с человеком.
После трех лет терапии я понимаю, что стоит потянуть за ниточку, разматывая клубок, как тут же вылезет тысяча узлов, о которых ты и не подозревал. Я каждый раз думаю о тех, кому претит сама мысль говорить о себе, потому что они не сумасшедшие, потому что от психотерапевтов никакого толку, потому что это дорого, а у них все в порядке, спасибо.
Эти сеансы помогают мне принимать важные решения.
– Я собираюсь уйти со службы. Я написал заявление об уходе.
– Вас сподвигло что-то конкретное?
– Всё разом. Объятия Капуцины, ее собственные блуждания. С меня хватит человеческой низости, бомб, террористов и похищений. Мне нужна красота.
В оставшееся время я рассказываю ей о страшных вещах, которые обнаружились в ходе моего расследования. О встречах со стариком свидетелем и с молодым Симоне в тюрьме.
– Сначала я подумал, что у старого Альбера поехала крыша, что он выдумал всю эту историю, – пока он собирал газетные вырезки и переписывался с обвиняемым, она могла стать его навязчивой идеей, чем-то очень личным. Но Кевин подтвердил, что все так и было. Его волнение, когда он мне это рассказывал, говорило за себя.
– Ничего не понимаю. Похоже, вам придется объяснить подробнее.
Она встает, на несколько секунд открывает окно и просит меня продолжать.
– Когда произошла авария, Альбер Петершмитт еще не спал. Он читал, сидя в кресле в гостиной, окно которой выходит на улицу. Удар был такой силы, что он подпрыгнул и выронил книгу. Естественно, насторожился. С трудом встал, опираясь на трость. Больное колено причиняло ему сильные страдания. Перед тем как приоткрыть штору, он выключил свет, чтобы лучше разглядеть, что происходит снаружи. Разбитый автомобиль превратился в груду покореженного железа. Машина, которая в него врезалась, была мощнее и выдержала удар. Капот был смят, но салон практически не пострадал. С водительской стороны вышел мужчина, потом вышел пассажир, он явно был в шоке. Держался за дверцу, чтобы не упасть. Водитель пошел осмотреть разбитую машину. Альбер подумал, что он хочет узнать, сколько там пострадавших, и вызвать скорую. Водитель подумал, направился к пассажиру, который держался за живот, и за шиворот поволок его на водительское место. Альбер слышал растерянный вопль: «Что ты делаешь?!» и рявканье: «Закрой рот!» Водитель сел на место пассажира и стал ждать. И все. Альбер не знал, вызвал ли тот скорую помощь из машины, поэтому сам с трудом добрался до телефона на кухне и набрал номер экстренной службы. Он хотел спуститься, но нога болела слишком сильно. В гостиной он снова выглянул в окно и вдали, на дороге, которая спускалась с холма, увидел синие огоньки скорой, она ехала из ближайшей деревни.
Диана с грохотом захлопывает окно. Садится в кресло и смотрит на меня, потрясенная услышанным.
– Они даже не пытались спасти тех, кто находился в другой машине?
– Очевидно, нет.
– А те были еще живы?
– В протоколе написано, что мать скончалась на месте, отец – сразу после приезда скорой, третья пострадавшая получила очень серьезные травмы. Мне не удалось ее найти. Знаю только, что после аварии она перестала значиться в реестре медицинских работников. Ее жизнь тоже пошла под откос, я не интересовался подробностями. Альбер слышал через открытое окно, как врач скорой помощи говорил жандармам, что мужчину, вероятно, можно было спасти, подоспей они на пару минут раньше.
– Но зачем они поменялись?
– Кевин сказал, что брат напился, выкурил несколько косяков и проехал на знак «Стоп» на полной скорости. Что он хотел работать в правоохранительных органах, а с судимостью нельзя. Поэтому он подставил брата, принес в жертву.
– Кевин сам принес себя в жертву, разве нет? Он же мог отказаться.
– Он был в семье паршивой овцой, плохо учился, замкнутый, слабый. А Ивон всегда громко выступал, всеми манипулировал, включая родителей, чтобы добиться своего, а младшего брата смешивал с грязью, и тот его боялся. Все произошло очень быстро, от потрясения у Кевина кружилась голова. Он едва стоял на ногах и не мог сопротивляться. Когда приехали жандармы, было слишком поздно. Они увидели его за рулем с пристегнутым ремнем безопасности – брат поставил жирный крест на его будущем. И поскольку Кевин тоже пил, курил травку да еще был молодым водителем, то получил по полной. Когда мать навещала его в изоляторе, он пытался рассказать ей, что произошло. Но она не поверила и укоряла его, что он пытается переложить вину на старшего брата. Ивон, естественно, уже изложил ей официальную версию событий. И Кевин понял, что ничего не докажет.
Диана молчит. Она переваривает услышанное, как и я в свое время. Я рассказываю ей о переписке Кевина со стариком. Тот так и не признался, что все знал, он просто хотел поддержать парня в годы несправедливого заключения, помочь ему сохранить связь с миром через эту болтовню обо всем и ни о чем. Он единственный, кроме Ивона Симоне, знал, что Кевин сидит ни за что.