Аньес Ледиг – Я возвращаюсь к себе (страница 30)

Мы знакомы?

Не смешно…

Капуцина, я тоже хотел бы тебя увидеть.

И набить рожу этому Оскару.

Он беззащитен, это будет недостойно.

Я тоже беззащитен, когда речь идет о тебе…

Глава 61

Моя милая Мадлена

Взял с собой шерстяное одеяло, чтобы не отморозить зад. Никакая погода не заставит меня сидеть в четырех стенах. А так хоть какое-то развлечение. И покупателя не пропущу.

Сегодня холодно и ясно. Приятная декабрьская погодка. Снега все нет. В нашем детстве выпадал каждую зиму, и немало. Сейчас все не по-людски.

Моя скамейка на солнце. Дремлю, закутавшись в куртку и подперев подбородок тростью. Рукам тепло – одна из сиделок связала мне варежки. Поскольку я делаю, что моя левая нога захочет, как они говорят, им приходится крутиться, чтобы я не замерз. Я слышу, как к дому Мадлены подъехали две машины. Одна – риелтора, вторая маленькая. Надо же. Мэрия заломила за дом такую цену, что без денег не сунешься. А те, кто при деньгах, ездят на больших машинах. Вылезает девчушка. Из толстого пуховика торчат две спицы в огромных ботинках. Синяя шапка с каким-то красным пятном. Я нацепил на нос свои окуляры, но все равно далековато, чтобы разглядеть детали.

Вот они бродят по дому – точнее, по тому, что от него осталось. Парню все труднее закрывать входную дверь. Ее перекосило от холода.

Я не спускаю с них глаз, чтобы ничего не пропустить, хотя меня начинает пробирать дрожь. Жирка на мне осталось немного. Аппетит во время еды уже не приходит, так что и ем я меньше. Орут на меня, что я не доедаю, но что поделаешь, не лезет – значит не лезет.

Ну, риелтор уезжает.

А девчушка остается. Я вижу, как она обходит дом, меряет шагами участок, поднимается к лесу, пробирается вокруг заросшего пруда. Снимает что-то на телефон, раздвигает ветки, ходит туда-обратно, возвращается.

Сев в машину, она не сразу трогается.

Пристально смотрит на дом. Потом поворачивает голову в мою сторону.

Я машу ей тростью.

Она машет мне в ответ.

Уезжает.

А я остаюсь. Думаю о Мадлене. Она была примерно в таком возрасте, когда умерла.

Моя милая Мадлена.

Глава 62

Лязг засовов

Припарковавшись на стоянке, я смотрю на суровое здание, которое возвышается передо мной, и думаю о Капуцине, о наших первых сообщениях, легких, как цветы, выросшие на моих полях сражений. О том, как меня подкосила новость об Оскаре. Я не хотел в это верить. Мозг отказывался, сердце уходило от ответа, инстинкты сбились. И какое же облегчение я испытал, когда она вытащила меня из этой боли, в которую я потихоньку начал погружаться. Мне сильнее, чем когда-либо, хочется бороться за нее. И я как раз собираюсь ступить на очередное поле боя, обнесенное колючей проволокой и сторожевыми вышками, напичканное бомбами, которые вот-вот взорвутся. Но в этой тюрьме у меня есть друг, что облегчает задачу.

Я прохожу через КПП, оставляю телефон и документы в специальном шкафчике. Дежурный звонит Седрику, чтобы тот пришел за мной. Мы всегда рады друг друга видеть, даже если такая возможность выпадает нечасто. Идя по бесконечным коридорам под лязг засовов, мы вспоминаем былые времена. Мы с ним на одной волне, и я доверяю ему. Он мне тоже. Иначе никогда бы не согласился.

– Блум не с тобой?

– Оставил его в машине.

– Намордник есть?

– Он будет не в восторге, но могу надеть.

– Сходи за ним, я предупрежу коллегу. Это у нас будет отвлекающий маневр.

Пока мы идем по коридору, я рассказываю о заключенном Симоне и об эпизоде на вокзале с его братом, чья странная реакция меня насторожила. О Капуцине, о том, что мне удалось выяснить, и о своей интуиции, которая мигает красным. Историю старого Альбера пока держу при себе. Глубоко человечный и преданный своему ремеслу надзирателя, Седрик знает истории большинства заключенных.

– Жаль парня. Ему тогда только исполнилось восемнадцать, в шоке от приговора… Двенадцать лет в его возрасте, можешь себе представить. Двойное убийство, третья жертва в тяжелом состоянии и отягчающие обстоятельства: молодой водитель, алкоголь и марихуана, превышение скорости, проезд на запрещающий знак. Плюс статьи в газетах и тот факт, что жертвы были известными и уважаемыми людьми. Ну и судьи дали ему по полной. Он скоро выйдет по УДО. Но расплачиваться будет до конца своих дней. Испортил себе жизнь по легкомыслию.

– Его кто-нибудь навещает?

– Мать время от времени. Брата я видел пару раз вначале, потом он пропал. Но позавчера вдруг снова появился. После этого Кевин закрылся, как устрица, но он и никогда о брате не говорит. Он хороший парень, я вижу, как ему туго. Я присматривал за ним, чтобы не вляпался в какую-нибудь историю с другими зеками и чтобы его не трогали. Такие ранимые ребята легко становятся жертвой отморозков, которые есть в каждой тюрьме.

– Как думаешь, я могу с ним немного поговорить?

– Ты же понимаешь, что это не вполне законно?

– Понимаю. Но у меня не сходятся концы с концами.

– Только ради тебя.

У следующей двери Седрик приветствует коллег и представляет меня как знакомого кинолога, который приехал осмотреть учреждение на предмет проведения сеансов зоотерапии. Я говорю Блуму: «Рядом, сидеть». Мы обмениваемся с надзирателями парой фраз о его навыках и дрессировке. Блум сидит с видом побитой собаки и, наверное, выглядит так жалобно, что намордник предлагают снять.

– Собака вроде добрая и послушная, можешь снять с него эту штуку. Смотри только, чтобы не покусал никого, идет? Ну, или мы подскажем, кого именно, – добавляет он со смехом.

– Беспокоиться не о чем.

– Я покажу ему помещения, откроешь? – спрашивает Седрик.

Все заключенные оборачиваются на нас, некоторые протягивают руку, пытаясь подозвать собаку. Блум идет рядом, как велено. Его образцовое послушание особенно кстати в таких ситуациях. Я бы, наверное, никогда не смог привыкнуть к тюрьме. Здесь сосредоточена вся человеческая боль. Грохот закрывающихся дверей в конце коридоров, крики заключенных, подозрительные взгляды, в некоторых глазах как будто видна доброта. Это отдельное сообщество внутри общества, особый мир. Безусловно, необходимый для порядка в государстве, но крайне удручающий. На лицах этих мужчин – печать табака, алкоголя, наркотиков, скитаний и заточения.

Мы идем по бесконечному лабиринту. Коридоры, лестницы, опять коридоры, в конце каждого – решетка, за ней – охранник, отпирающий ее. Громкий лязг, разносящийся вдоль стен. И моя собака проходит по этим коридорам как солнечный луч по местности, опустошенной ураганом.

– Ты сказал «зоотерапия»?

– Да, терапия с помощью животных иногда применяется в тюремной среде. Тут раз в неделю приходит одна девчонка с собакой, грызуном и попугаем. Ты не поверишь, но толк есть. Даже самые скрытные выдают эмоции, гладя собаку или держа хомячка в своих бандитских лапищах. Наша директриса открыта новому и разрешает такие эксперименты, чтобы хоть как-то скрасить жизнь заключенным.

– Думаешь, мне действительно стоит предложить свою помощь с Блумом?

– Ну, во всяком случае сегодня твоя собака запросто открыла нам пару дверей, чтобы ты мог провернуть свое незаконное дельце. А там уж смотри – если тебе интересно, почему бы нет. Но никому ни слова о твоей просьбе, тут я серьезно рискую.

Мы проходим мимо учебных классов, где преподаватель что-то рассказывает группе заключенных, и попадаем в библиотеку, где, по мнению Седрика, почти наверняка найдем Кевина. Между стеллажами стоят столы, несколько человек что-то записывают. На продавленном диване в углу арестант читает «Отверженных».

– Подожди меня здесь, – говорит Седрик, направляясь вглубь комнаты.

Он подходит к Кевину Симоне, тот очень похож на брата, только черты мягче. Ангельское лицо, обрамленное вьющимися волосами. Согнутая спина, сутулые плечи – он будто хочет спрятаться в своей мешковатой толстовке. На нем спортивные штаны, как на всех заключенных, и стоптанные кроссовки. Он быстро-быстро трясет правой ногой и беспрерывно трет большие пальцы рук. Парень бросает на меня подозрительный, но не враждебный взгляд, отвечает надзирателю, который, кажется, на чем-то настаивает, потом, после проверки, садится вместе с ним за стол, положив кулак к кулаку. Друг подзывает меня. Похоже, договориться было несложно. Вероятно, хватило простого «доверься мне».

Я сажусь напротив молодого человека и делаю так, чтобы Блум оказался между нами. Кевин протягивает к нему руку.

– Можно? Не укусит?

– Можно!

Я рассказываю о Блуме, о его работе и дружелюбии. Улыбаясь, говорю, что он человечнее некоторых людей. Наблюдаю за своим напарником. Всем своим видом он старается показать парню, что тот ему нравится и его ласки приятны. Понимаю, что Седрик имел в виду, говоря о пользе зоотерапии. На какую еще нежность они могут здесь рассчитывать?

– Значит, ты скоро выходишь?

– Да.

– Наверное, рад?

– Да.

– Чем будешь заниматься на свободе?

– Учиться на каменщика.

– Нашли ему мастера, возьмет его под крыло. Кевин ответственный и трудолюбивый парень, – добавляет Седрик.

– Ну и брат, наверное, поможет? Я его знаю, мы вместе работаем, когда меня вызывают на вокзал.

Обескураженный его молчанием, утвердившись в подозрениях, я бросаю взгляд на товарища, который очень ловко переводит разговор.

– Смотри-ка, а ты умеешь обращаться с животными, пес теперь уходить не захочет!