Анхель Блэк – Сонерия. Душа человека. Том 1 (страница 2)

Рид не обращал внимания на окружающую их ночь, поскольку прекрасно видел в темноте, но сейчас он пожалел о том, что способен читать. Он медленно вдохнул и выдохнул, закрывая папку и откладывая ее на стол с таким видом, будто ему подсунули самое неграмотное бульварное чтиво.

– Что. Это.

– Я же сказал. План действий на ближайшее время. – Виланд поставил на блюдце чашку и промокнул губы белоснежным платком.

– Ты сошел с ума?

– Нет.

– Виланд. Это настоящее безумие. Ничего не выйдет. Сожги это и развей по ветру. – Рид брезгливо отодвинул на край стола папку, и Виланд тут же трепетно перехватил ее, уберегая от падения.

Риду захотелось приложить брата головой об стол за это щенячье выражение лица.

– Да ладно тебе, Рид! Ты ведь даже не прочитал толком!

– Я не хочу ни читать, ни углубляться в это. И тебе советую.

– Нельзя отказываться, не узнав все. Подумай еще раз. – Виланд помахал перед ним папкой, и Рид отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.

– Скрой с моих глаз эту дрянь.

Брат еле заметно усмехнулся. Снова поднялся ветер, продолжая трепать его челку и шарф, пока он убирал папку в сумку, лежавшую на коленях все это время.

– Кто тебя этому надоумил? Наш глава? Советники? – не сдержался Рид.

– Ты не веришь, что это мог придумать я сам? – елейно улыбнулся Виланд.

– Никогда не замечал у тебя пристрастия к самопожертвованию.

– Это не…

– Ты хоть сам читал то, что написал? Ты собираешься пойти против Матери! – Рид перешел на шепот, склонившись над столом.

Все еще не покидало желание схватить брата за волосы и как следует протрясти или ударить, чтобы он пришел в себя.

– Это не может длиться вечно, – упрямо выпятил подбородок Виланд. – Мы не можем вечно так жить и собирать души.

– Вил… – голос Рида напоминал рокочущее море.

– Я знаю, что это рискованно. Но я так больше не могу.

– А ты попытайся! Иначе я самолично выбью эту дурь из твоей башки! Это опасно. Это неприемлемо. Мы здесь для работы, а не устраивать внезапную революцию против Матери! Мой тебе совет: выбрось эту дурь из головы.

Виланд нервно теребил ремень сумки, смуглые костяшки пальцев стали совсем бледными.

– Еще никто не выживал после такого, – тихо добавил Рид.

– Значит, я буду первым, – упрямо процедил Виланд.

– Вил, подумай еще раз.

– Да чего тут думать, Рид? – Виланд внезапно стал холодным и отстраненным, словно приглушил свои эмоции, как пламя фонаря. – Неужели я такой один? Я больше чем уверен, что у меня найдутся единомышленники. Куча единомышленников. Говоря начистоту, без вранья – неужели ты сам никогда не думал об этом? Не мечтал стать свободным и жить в свое удовольствие?

Рид нахмурился еще сильнее, черная энергия угрожающе заклубилась вокруг крепких плеч. Виланд попал в точку. Конечно же, он об этом думал. Кто из Аспидов об этом не мечтал хоть однажды? Это все равно что хранить в шкафу скелеты и грязное белье. Это есть у всех, но вслух об этом не говорят.

Да только одно дело – просто мечтать, а другое – воплощать в реальность.

– Значит, задумывался, – с удовлетворением заключил Виланд.

– Это всего лишь мысли. Слабости присущи всем. Но во Вселенной есть то, что писано самим Мирозданием, и это никак не исправишь. Свободы не существует, Виланд.

– Конечно! Однако рано или поздно все пытаются отхватить здоровенный кусок от нее. Люди свободны. Им-то не нужно бегать перед сроками и собирать эти поганые проценты душ.

– Люди так же свободны, как мы.

– Да ладно?

– У них есть государство. Оно требует с них так же, как наша Мать. Те же проценты, только называются налогами. А еще они привязаны к семьям, к дому, к месту работы, к зависимости от обстоятельств вокруг. Это делает их такими же несвободными, как мы. Абсолютной свободы не существует, Вил.

– Не переиначивай. Ты понял, о чем я. Не думаю, что их убивают при отказе от уплаты и не дают отсрочку.

– А как же тюрьма или коллекторы? – насмешливо вскинул брови Рид.

– Это другое! – Вил вскочил с места, сжав кулаки. Вокруг него так же клубилась черная энергия.

– Это то же самое. Еще раз повторю, это безумие. Мать убьет и тебя, и всех твоих единомышленников.

«Как она уже сделала однажды», – едва не сорвалось следом, но Рид успел вовремя прикусить язык.

– Я хочу рискнуть и попробовать. Глава сказал…

– Так, значит, ты не сам до этого додумался? – Риду с трудом удавалось держать голос ровным.

– Успокойся, братец. Я справлюсь. Присоединяйся, и вместе станем свободными! – Виланд впервые за все это время посмотрел на него прямо.

В его янтарных глазах плескался огонек надежды, но что-то в лице Рида заставило его начать тлеть, даже толком не разгоревшись.

– Это массовое самоубийство, – тихо проговорил Рид, заставляя брата разочарованно прикусить губу и опустить голову. – Прекращай это сейчас же. Иначе отправлю к Куратору, а Главе башку оторву.

– Если ты оторвешь ему голову, наш план провалится, – грустно улыбнулся Виланд.

– Мне плевать. Повторю, мы сюда пришли работать по контракту, а не устраивать революции. Если он не прекратит тебя подначивать, я его убью. И тебя прихлопну заодно.

– Я понял, – торопливо выпалил Вил, не поднимая глаз от собственных начищенных ботинок. – Забудем этот разговор. Пошли в дом. Становится прохладно, я ненавижу холод.

Рид медленно расслабил напряженные плечи. Он не поверил брату, но дальше этот разговор развивать не стал. Можно бесконечно спорить, но итог останется тем же. Они вдвоем те еще упрямые бараны, поэтому лучшая тактика с Виландом – сначала отступить, а потом медленно начать заново, подтачивая его уверенность.

Однако, к изумлению Рида, спустя несколько дней после разговора Виланд просто исчез, оставив на своей идеально заправленной постели короткую записку, дающую понять, что от безумной затеи он не отказался.

«Мать посмотрит на нас по-другому. Вил».

– Дерьмо собачье.

Глава 2

Осень в этом году сдала свои позиции раньше срока, уступив место немилосердной зиме, обрушившей на Теолу суровые морозы. Из тяжелых туч день за днем валил снег, оседая на крышах домов серыми шапками, засыпая дороги и тротуары так, что к расчистке подключили даже городскую стражу.

В былые времена подобное, вероятно, стало бы поводом для радости, особенно для детворы, которая с упоением устроила бы снежные баталии. Я иногда наблюдал за такими сценами из окна своей комнаты.

Но в этом году улицы молчали. Казалось, снег укрыл город саваном, погребая прежнюю жизнь и устоявшиеся порядки, а тусклое серое небо нависло над Теолой, словно мутный стеклянный колпак.

Сидя за любимым письменным столом, я с тоской смотрел в окно на кружащиеся снежинки, и мысли вились в голове таким же бесконечным хороводом. Любой проезжающий по улице экипаж заставлял вздрагивать, а голоса стражи приковывали к стулу, принуждая вслушиваться в каждое слово и бояться, что они идут за нами, за моей семьей.

Вчера отец заставил сжечь все, что могло привести к нашей смерти: рукописи, дневники, книги, тетради с лекциями из Теольского университета науки и Гармонии и даже рисунки моих сестер. Мы жгли их, пока в камине не осталась лишь черная зола, которую отец разметал кочергой и сверху положил поленья.

До сих пор перед глазами стояло его бледное и сосредоточенное лицо. За неделю он, пятидесятилетний Рэндал Уайтстар, постарел лет на десять, но старался держаться и придавать уверенности всем нам. Мать поджимала губы, обнимая моих плачущих сестер. Все боялись, что именно в тот момент в квартиру ворвутся стражи и Каратели, и тогда наша участь была бы решена.

Страх поселился в нашем доме, стал непрошеным гостем и завоевателем. Мы дышали им, ели его на завтрак, обед и ужин. Ужас заставлял нас ждать в немом оцепенении, словно зайцев, загнанных в угол гончими.

Громкий стук в дверь бесцеремонно выдернул меня из размышлений. Я обернулся и увидел на входе в комнату младшую сестру. Мне все еще было непривычно от того, как обычно густые, золотистые кудри она теперь собирала в тугой пучок, а всегда искристые и живые зеленые глаза погасли и выцвели от ежедневных слез.

– Габи, что стряслось? – обеспокоенно спросил я.

– Тебя мама зовет.

Я изо всех сил постарался скрыть облегченный выдох, чтобы еще больше не напугать сестру.

– Сейчас приду. – Мне хотелось сказать ей что-то ободряющее, но я промолчал, о чем до сих пор горько сожалею.