Анго Сакагути – Гудбай (сборник рассказов) (страница 19)
Смерть литератора не должна быть такой. Даже в сорок лет этот чудак и неудачник остался непутевым подростком и в итоге, окончательно запутавшись, покончил с собой.
Иногда это выглядело просто смешно. К старшим товарищам он всегда приходил одетым в хаори и хакама и вел себя с ними почтительно. В этом заключался его моральный долг беспутного мальчишки. Он был вежлив. И всегда старался держаться как принц крови, как самый вежливый человек в Японии.
Акутагава выглядел более взрослым, более рассудительным, чем Дадзай, к тому же талантливее, спокойнее и невиннее, но на самом деле и он был беспутным мальчишкой. Если сравнивать их характеры, Акутагава скорее из тех, кто на храмовых праздниках бродит с кинжалом за пазухой и с угрозами домогается юных девиц.
Не смешите меня, говоря, что философы еще хуже литераторов. Что вообще такое философия? Разве это на самом деле не пустое место? Сплошные размышления, и только.
Гегель, Нисида Китаро[28] — кто это такие? Иные люди остаются беспутными мальчишками даже в шестьдесят. Они так и не смогли повзрослеть: слишком глубоко ушли в раздумья.
О чем же они задумались так глубоко? В чем разница между размышлениями беспутных мальчишек и философов? Разве не только в том, что взрослые задумываются о больших глупостях?
И Дадзай, и Акутагава покончили с собой так, как кончают с собой беспутные мальчишки.
Среди всех беспутных мальчишек они были особенно слабыми и робкими. Силой они уступали всем остальным, умом — тоже. Они защищали себя только обращаясь к кому-то еще и ссылаясь на его авторитет. И Акутагава, и Дадзай обращались за этим к Христу. Так и поступают самые слабые и робкие из беспутных юнцов.
Если говорить о Достоевском, и он был беспутным мальчишкой, но у него была сила, которая сделала его вожаком над остальными мальчишками. Люди с такой силой, как у него, не обращаются за поддержкой к Христу или кому-то подобному. Они сами становятся подобными Христу. Они сами создают Христа. И он действительно создал. Перед самой смертью он успел создать своего Алешу. До этого он пребывал в хаосе, в котором пребывает всякий беспутный мальчишка.
Смерть, самоубийство — все это глупости. Мы умираем, потому что проигрываем. Тот, кто побеждает, не умирает. Верить в то, что смерть есть победа, — еще большая глупость, чем верить в доброго старикана, который избавит от всех напастей.
Человеческая жизнь — это все. Умирая, мы исчезаем. Слава, вечно живущее искусство — все это ерунда. Я ненавижу призраков. Ненавижу их за то, что, даже умерев, они продолжают жить.
Важна только жизнь. Но почему-то именно этого никто не понимает. На самом деле проблема даже не в том, понимает это кто-то или нет. Проблема в том, что человек или жив, или мертв, третьего не дано. Кроме того, разве умереть не значит просто исчезнуть, обратиться в ничто? Надо жить, преодолевать трудности, бороться. Умереть мы всегда успеем, так что не стоит заниматься такой ерундой, как собственная смерть. Зачем спешить сделать то, что можно сделать в любой момент?
Должно быть, это и есть верность истинному долгу смиренного человека: умирая, вернуться в небытие. Я рассматриваю это как обязанность, неизбежную для каждого из нас. Пока человек живет, он человек, после смерти же остаются лишь кости и пустота. К тому же только пока человек живет и осознает это, для него существуют истина и справедливость. В философии религий, рассуждающих равно о жизни и о смерти, нет ни справедливости, ни истины. Это просто игрушки.
Однако от жизни можно и устать. Даже я иногда подумываю о том, чтобы вернуться в небытие. Проще говоря, мы устаем бороться. Но наша храбрость предрешена. Пока человек жив, он всеми правдами и неправдами преодолевает трудности и борется за себя. Он ни за что не проиграет. Чтобы не проиграть, он и продолжает борьбу. Иной борьбы просто не существует. Пока мы сражаемся, мы не проигрываем. Но в то же время мы и не одерживаем победу. Человек ни за что не победит в этой битве, он может только не проигрывать ее.
Нельзя думать о том, что ты должен победить. Победа в этой борьбе невозможна. Кого ты вообще собираешься побеждать?
Нельзя считать время чем-то бесконечным. Нельзя всерьез думать о таких раздутых, подобных детским мечтам материях. Время — лишь промежуток от рождения до смерти.
Вокруг нас слишком много раздутого. У всего есть предел. Просвещение лежит в обнаружении наших пределов. Преувеличение — детские иллюзии, а не просвещение.
Изобретение ядерного оружия — это не путь к просвещению. Это детские игры. Просвещение в том, чтобы контролировать его, знать меру в его применении, не вести войн, думать о том, как обустроить мирную жизнь, словом, обозначить его пределы.
Самоубийство — это не путь к просвещению. Это тоже детская игра. Свои пределы необходимо знать с самого начала.
Благодаря войне я пришел к мысли, что ядерное оружие, детские игры, сама война — все это не путь к просвещению. Все это просто раздутые мелочи, которые пытаются нам впихнуть.
Путь к просвещению — знание наших пределов. Ради этого я и сражаюсь.
Ода Сакуноскэ
Город деревьев
Говорят, что Осака — город без деревьев, но многие воспоминания моего детства удивительным образом связаны именно с деревьями.
Это и старые деревья камфоры на территории святилища Икутама, к которым я боялся приближаться, поскольку поговаривали, что там живет змея, и гинкго, на ветвях которого я сушил промокшую одежду, после того как свалился в пруд с лотосами в святилище Китамуки Хатиман, и старые сосны в храме в районе Накадэра — их ствол сливался с цветом сидящих на них цикад, и лесные массивы, покрывавшие зеленым ковром холмы Гэнсёдзи и Кутинаха… Нет, в моем родном городе точно были деревья. По крайней мере, насколько я помню, в Осаке их было много.
Если вы подниметесь на крышу одного из зданий в районе Сэннитимаэ, с которых открывается прекрасный вид на окрестности, то с восточной стороны с севера на юг перед вашим взором предстанут возвышенности Коду, Икутама и Юхигаока — правда ведь, что даже приглушенная дымка и пыль не скроют густой зелени, безмолвной и наполненной столетним спокойствием?
В народе это место называют Уэмати — Высокий город. Мы, выросшие в Высоком городе, говорили: «Пошел вниз», когда направлялись в районы Сэнба, Симаноути и Сэннитимаэ, но у нас не было противопоставления нижнего и верхнего города, как в столице. Это место называли Высоким городом просто потому, что оно находилось на возвышенности, — не сравнивая с холмистым, но куда более престижным районом Яманотэ в Токио[29]. Осакские поселения на холмах возникали вокруг монастырей, и в Уэмати располагалось святилище Кодзу, про которое писали: «На высокий дворец я поднялся и вижу»[30]. Разумеется, здесь гордились тем, что хранят древние традиции, и действительно тут чувствовалась особая атмосфера, однако на главной улице перед святилищем Кодзу, в районе Бабасаки у храма Икутама или около переулка Гатаро в Накадэра уже витал дух свободы осакского Нижнего города, совсем не похожий на атмосферу далеких временен Гэнроку[31]. Так что хоть мы родились в Верхнем городе, но в чем-то были воспитаны в духе Нижнего.
У нас в районе было множество переулков — а значит, и бедняков. Здесь много холмов, что неудивительно, ведь местность расположена на возвышенности. Когда мы говорили: «Пойти вниз», то имели в виду спуститься вниз на запад. Из множества названий на ум приходят Дзидзо, Гэнсёдзи, Аидзэн, Кутинава — лишь записывая их на бумаге, испытываю прилив ностальгии. Но с особенной сентиментальностью я вспоминаю холм Кутинава.
Слово «кутинава» на осакском диалекте означает «змея». Мощенная старым камнем дорожка, ведущая на холм Кутинава, и впрямь извивается среди деревьев подобно змее. Если скажешь: «Холм змеи», то выйдет как-то невыразительно, а вот название Кутинава и нужную атмосферу передает, и звучит интересно, а потому, когда думаешь о холмах Осаки, именно этот первым приходит в голову. Однако в свои подростковые годы я не придавал особого значения слову «кутинава» — мои неясные мысли юности были обращены к вершине, которая назвалась Юхигаока — «холм заходящего солнца». Наверное, слово «юхигаока» возникло еще в стародавние времена. Вероятно, когда в прошлом люди глядели с этой возвышенности на запад, им открывался прекрасный вид на то, как солнце заходит в залив Нанива. Если я не ошибаюсь, Фудзивара-но Иэтака[32] сложил об этом стих:
Думаю, возвышенности было суждено получить название Юхигаока — «холм заходящего солнца».
Однако вернемся к моим детским годам. Тогда я не интересовался этими преданиями прошлого, и мои юношеские чувства втайне будоражило то, что на полпути к вершине холма Кутинава находилась женская школа «Юхигаока». До сих пор с ностальгией вспоминаю, как по вечерам, стоя на вершине, я ни с того ни с сего замирал, наблюдая, как мне навстречу по холму поднимаются ученицы в школьной форме. Я неожиданно краснел — мое лицо вспыхивало, будто впитывая лучи заходящего солнца.
Тогда я учился в средней школе, расположенной неподалеку от святилища Кодзу, а после выпускного поступил в старшую школу в Киото, и моя юность прошла в квартале Есида. Для старшеклассника, редко приезжающего домой, даже вечерние ярмарки в Комагаикэ и Эноки, которые нравились мне в детстве, стали всего лишь дешевым зрелищем — будто стертые старые сёдзи[34]. В последующие школьные годы я потерял родителей и в итоге решил законсервировать пустеющий дом и почти перестал появляться в квартале Уэмати. Поскольку я был холостым, то скоро привык к полной переездов жизни скитальца и мысли о родном местечке покинули меня. Позднее я описал этот квартал в нескольких своих произведениях, однако эти истории полны выдумки — не могу сказать, что изобразил то, каким Уэмати был в реальности. Хоть я писал об этом квартале, но, честно говоря, даже и не думал действительно посетить его. Вот до чего ленивым я был.