Андрус Кивиряхк – Старые сказки для взрослых (страница 6)

А Райво брел к могилке своего дедушки. Ему было немного стыдно. Ведь дед был против попытки разбогатеть воровством, а он, Райво, не послушался, и вот что из этого вышло! И что только дед скажет! Раньше, когда Райво был маленьким, дедушка имел обыкновение за озорство трепать его за вихры, но теперь дед лежал под землей и опасности не представлял. Настроение Райво улучшилось. Он пошел и рассказал дедушке о случившемся.

Соседский зловредный покойник противно захихикал, а дедушка, прежде чем ответить, пару раз глубоко вздохнул. Видно, он и жалел Райво, и ему было стыдно, что его кровный внук ступил на кривую дорожку.

— Вот видишь, Райво! — сказал он. — Так бывает, когда воровством хлеб добывают. На несправедливости далеко не уедешь. За честный труд никогда не стыдно, а преступление никому счастья не приносит, только имя марает.

— Ты лучше иди с ножичком людей грабить, — посоветовал злой труп. — Вор — он и есть хиляк, а вот убивец — совсем другой коленкор!

— Имей в виду, Райво, если ты последуешь его совету, ты мне больше не внук! — пригрозил дед. — Этот мерзавец хочет тебя до тюрьмы довести. Небось, жалеет, что при жизни сам не побывал там, теперь молодую душу калечит!

— Не нуди, барсук! — заносчиво рявкнул злобный мертвец. Они с дедом начали препираться, Райво с несчастным видом стоял и не знал, что и сказать. Смеркалось.

«Надо двигать домой», — решил Райво. И двинулся. Но уже с первых шагов понял, что не знает, как выйти с кладбища. Кругом чужие могилы. На одном из обелисков было начертано имя штабс-капитана Какка. Давали о себе знать раны Райво, он жаждал попасть домой, рвался в постель.

Вперед, вперед, вперед! Уже опустилась ночь. Вокруг только незнакомые надгробья — Мальм, Пеэгель, Текк, Рийуль, Лейб, Сай, Саареметс, Келдер, Филимонов, Парамонов, Марафонов, неизвестный матрос, Культ[1]. И опять штабс-капитан Какк. Райво почти бежал. На одном камне виднелось только имя — Афанасий. Опять эти Рийуль и Парамонов. И, конечно же, штабс-капитан Какк! Райво вгляделся в этот обелиск. Штабс-капитан Какк умер в возрасте ста лет.

Спустя час Райво снова очутился возле могилы штабс-капитана. Посидел немножко, отдохнул, изучил звездное небо и нашел Большую Медведицу, но не знал, что с этим делать. Райво осмотрел и деревья. Мох покрывал стволы не полностью, только с одной стороны. Но вот — с северной или южной? И в какой стороне дом Райво? Может, вовсе на востоке? А мох с восточной стороны растет? Кто бы мог ответить? Штабс-капитан Какк? Нет, он молчал.

Райво поднялся и побежал, разинув рот, сделал еще пару кругов по кладбищу.

Найти хотя бы могилу дедушки! Можно было бы совета спросить. При жизни дед отлично ориентировался, находил дорогу из самых густых дебрей. С ним было безопасно ходить по грибы и ягоды. Райво хорошо это помнил. А однажды они с дедушкой лося видели.

Опять этот штабс-капитан Какк!

Начало светать. Райво оставлял за собой кровавые следы. Где встает солнце? Даже это Райво забыл. На всякий случай пошел навстречу солнцу. Подсознательно он тьме предпочитал свет. Надгробья, по крайней мере, были другими, их он ночью не видел. И это счастье, что не видел! Какие жуткие имена — Эдуард Киллер, Валентин Душегуб, Анне-Мари Подколодная! Даже в утреннем зареве читать было страшно.

Кладбище закончилось, и Райво обнаружил себя под плодовыми деревьями. Яблоки были крупные и их никто не охранял. Красные. Райво срывал их с дерева и ел. Он познал добро, поел еще — познал также и зло.

БЕДНЯК

Он был настолько беден, что завидовал даже церковным мышам, воробьям и дождевым червям в черной землице. Уже давно у него во рту не было и маковой росинки, отчего его желудок сжался до размера крошечного грецкого ореха, а кровь, что текла в жилах, перестала быть красной. Когда кожа, до прозрачности истончившаяся от голода и холода, где-нибудь рвалась, из раны выступали лишь капельки мутной серовато-желтой жидкости. То, что он еще держался на ногах и даже передвигался, уже было чудом, как и то, что его жена, от которой остались одни кожа да кости, продолжала копошиться по хозяйству. Следуя логике, они оба должны бы давно умереть и, избавившись от страданий, отдыхать в сырой земле. Но смерть не прибирала их, и мучения продолжались.

Фамилия его была Ряпман[2], и в свое время у него вроде бы даже был свой клочок земли и уютный домик. Вроде бы… Ряпман не очень ясно помнил то время. Но теперь на месте поля чавкала трясина, а дом превратился в настоящее решето, где спасу от дождя не было никакого. Ветер задувал со всех четырех сторон, с потолка стекала вода, а прогнившие половицы, если на них ступить, ломались, и нога глубоко проваливалась в вонючую жижу. Печь обрушилась, да и зачем она нужна, если дров, чтобы ее топить, не было. Ряпман как-то сделал попытку развести посреди комнаты костер из балок, но те настолько пропитались влагой, что не загорались. Иногда, очень редко, Ряпманам приходило письмо от дочери, которая когда-то в больших надеждах отбыла в город, но унаследовав от своих родителей невезучую судьбу, зарабатывала теперь на хлеб на панели. Но она была некрасивой и толстой, и письма писала на невесть где оторванных клочках тонюсенькой бумаги, и состояли они из коротких предложений, полных безысходности и отчаяния. Эти кусочки бумаги для Ряпманов представляли большую ценность, так как их можно было сжечь. Дочь писала нечасто, раза два в году, поэтому все остальное время Ряпманы сидели в нетопленом помещении и спали в снежных заносах, скрючившись от холода. Получив весточку от дочери, они молитвенно осеняли себя крестом, и без промедления, даже не прочитав письма, поджигали спасительную полоску, склонялись над горящим комочком и жадно жались как можно ближе к огню. В эти редкие мгновения им было почти тепло.

Но едва затухал обуглившийся листок бумаги, как Ряпманы опять мрачнели. В поисках пропитания они с упорством отчаяния ежедневно обшаривали свою развалюху и окрестные заросли крапивы. Но везде — хоть шаром покати. Только давно обсосанный добела скелет лошади валялся там, где когда-то располагалась конюшня. Ряпман иногда делал попытки еще пососать какую-нибудь кость, но на нет и суда нет. Грызть кости он не мог, не было зубов, с голодухи Ряпман уже давно потерял их. Кожаная конская упряжь и подавно была съедена. Но именно кожу удавалось найти чаще всего. Ползая вблизи господской усадьбы и роясь в траве, Ряпман изредка натыкался на какой-нибудь кожаный обрывок и с довольным видом, причмокивая, сосал его.

Однако близость усадьбы означала и опасность. Помещик терпеть не мог Ряпманов и приказал своим старостам сечь их при любой возможности. Будь на то его воля, он давно выгнал бы их из дома, но эту нору, где гнездились Ряпманы, ему и домом-то называть было стыдно, да и не хотел он посылать своих верных слуг шуровать в эту полуразвалившуюся лачугу, кто знает, какая скверна там таится. Вот и ограничивались поркой. По меньшей мере раз в день извивающегося ужом Ряпмана приволакивали на помещичью конюшню и нещадно лупили, не жалея при этом даже соли. Ряпману хоть и было больно, но доставшаяся даром соль радовала. Он украдкой выковыривал ее из зияющих на спине ран и блаженно облизывал пальцы.

Колотили Ряпмана вообще направо и налево, потому что кроме помещика его ненавидели и все окрестные хуторяне. Они боялись и презирали его, так как в этом страшном, косматом и покрытом коркой грязи существе видели опасность для своих детей и имущества. Неоднократно они своими лошадями намеренно наезжали на него, но всякий раз Ряпман оставался в живых, правда, ценой тяжких увечий. Пару раз ему стреляли в спину, однако пули со свистом проходили сквозь его иссохшую плоть, даже не вызывая сколько-нибудь серьезной боли. Пробовали его и отравить, но благодаря отраве Ряпман в кои-то веки раз лишь досыта наелся. Он не мог умереть, ему надлежало жить, жить и жить.

Несколько сердобольных хуторян, ведомых пастором, пытались помочь Ряпману встать на ноги. Ему одолжили семенного картофеля, подарили козу. Ряпман лодырем не был и работы не чурался. Рьяно взялся за посадку картошки, подоил козу. Но уже на другой день волчара уволок козу в чащу, а кабаны выкопали и сожрали весь картофель. Хуторяне поняли, что Ряпману помочь невозможно, поскольку так предначертано судьбой.

Настал день, когда домой вернулся сын Ряпманов. Пока родители могли платить за школу, он учился в городе. Но продолжалось это очень короткое время, да и те деньги, что сумели послать, Ряпман заработал продажей своих ушей. Покупателем был один ученый-медик, который напрочь срезал уши Ряпмана, опустил их в спирт и увез в городской музей. Когда закончились деньги, сын стал сочинять стихи, жил в подвале и заработал чахотку. Болеть приехал в отчий дом. И хотя, кашляя, он прикрывал рот ладонью, кровь брызгала между пальцами, и вскоре халупа Ряпманов покрылась изнутри толстым слоем запекшейся крови. Сами Ряпманы от сыновьего кашля тоже были красными, и люди, завидев их, в ужасе кидались прочь.

В конце концов чаша терпения у жены Ряпмана переполнилась. Когда-то, копаясь в грязи, она нашла довольно длинный кусок веревки и, убедившись, что она непригодна для еды, сберегла ее, спрятав обрывок от мужа. И вот теперь она отправилась туда, где когда-то стоял хлев, привязала веревку к потолочной балке, сделала петлю, надела ее себе на шею и спрыгнула с чурбана.