Андрус Кивиряхк – Старые сказки для взрослых (страница 8)

— Да, меня воспитали зайцы. Они вскормили меня и позволяли лежать со своими зайчатами бок о бок, так было теплее. Мама не так уж и подолгу оставалась с нами… Она приходила и уходила, поила своим молоком и исчезала. Иначе и быть не могло при том множестве врагов, ведь ей приходилось старательно путать следы, чтобы не привести их к нам… Да-а, она очень любила нас. Пока волк не съел ее.

— Вы что, сами видели это?

— Нет, нет, ни в коем случае! Зайцы умирают в одиночку, нам не положено быть при этом и предаваться горю, мы вынуждены спасать свою шкуру… Иначе пропадет весь род. Мы должны бежать! Позже мы нашли ее лапки… А вот своего отца я даже не видел… Мои братья и сестры, с которыми мы вместе лежали в гнездышке, тоже погибли, кто раньше, кто позже, но все они до того успели спариться и принести приплод. Потом пришло время… Одного из братьев съел филин, другого — лисица, третьего убил охотник… Только я и остался.

На мгновение он затрясся словно в лихорадке, поскольку на улице неожиданно загудел автомобиль, но потом успокоился.

— Я убегал всю свою жизнь, — продолжил повествование сын лесных осин. — Спал только днем, урывками, больше не смел. Лес полон хищников… Волки, лисы, рыси, в воздухе кружат совы… Рано или поздно ошибается каждый заяц, на миг теряет бдительность — и этого достаточно. Что это за миг? Ни один из нас не умирает естественной смертью. Что спасло меня, я знаю. На самом деле я человек, и все волки, лисицы и филины боялись меня. Я боялся их, а они — меня… Мы убегали друг от друга в разные стороны.

— Зачем вы вообще убегали, если знали, что они боятся вас? — спросил я.

— Страх у меня в крови, я всосал его с молоком своей матери… — грустно ответил Маугли. — Но были и другие беды — лютые зимы, когда обессилевший, я не раз чуть не замерзал насмерть в сугробе, и только страх, заставлявший меня бежать, спасал меня! Спасал страх… Господи, сколько же я бегал! Под снегом и в метель, под дождем и побиваемый градом… От собак. Они меня не боялись, им все равно, кого гонять, зайца или человека… Я убегал от них так, что ощущал вкус крови во рту!

— Какая ужасная жизнь! — покачал я головой.

— Другой я не знаю, — мой собеседник развел руками (или лапами?). — И я видел много прекрасного… Я видел Святого Губерта[3], по пятам которого следовал олень с золотым крестом между рогами. Ох, как я тогда перепугался! Я встречал духов-покровителей леса — седобородого старца и танцующих в свете луны нимф с длинными черными ресницами, на которых сверкали капли росы. Когда они ссорились, я в панике бросался бежать… Есть ли вообще разница между красивым и безобразным — и то и другое вселяет страх!

Он помолчал минуту.

— Я все заросли оббегал вдоль и поперек, по всем тропкам носился так, что сердце готово было выпрыгнуть из груди, — пробормотал он затем. — Зимой я бегал по льду и видел, как тюлени вывешивают на просушку свои шкуры и, превратившись в стройных девушек, с визгом гоняются друг за другом. До чего же я боялся их, прямо до потери сознания, и как я убегал от них! Я бегал даже от луны и обессиленно валился с ног, когда мне так и не удавалось, петляя, скинуть ее со своего следа. Позднее я свыкся с тем, что она постоянно висит надо мной. Я знал, что мне от нее нет спасения, и трясся от страха, особенно в те ночи, когда луны на небе не было… Я боялся, что она подстерегает меня, но не знал, с какой стороны ожидать нападения… Господи, как я боялся!

— И что, безопасного места так нигде и не было? — потрясенный, спросил я.

— Нет, — ответил заяц и серьезно посмотрел на меня.

Меня охватила безумная жалость! Бедный человечек вызвал искреннее желание помочь ему! Я решил, что возьму на себя заботу о нем, позволю спать у себя в коридоре и принимать ванну, стану кормить клевером со сметаной и тертой морковкой. У меня он сможет, наконец, обрести покой!

— Как вы опять оказались среди людей? — спросил я.

— Меня поймали, — прошептал мой трусишка-Тарзан. — Это было ужасно. Я подкрадывался к одному хутору, чтобы погрызть кору яблони, и попал в капкан. Всю ночь я провопил, грызя собственную ногу и пытаясь освободиться. Наутро пришел проверять силки лесничий и очень удивился… увидев меня… Отнес меня в дом, и какого же страха я там натерпелся! Я шарахался от собак, людей, котов… Под плитой горел огонь, это зрелище чуть не лишило меня рассудка! Я метался по комнате, прыгал на стол, бил посуду, кидался в зеркало, пытался взобраться наверх по полкам кладовки и все там расколотил. Они связали меня и отправили в город… Три года я прожил в сумасшедшем доме… Научился разговаривать и потихоньку свыкся с людьми.

— И теперь вас выпустили?

— Нет, я сбежал… Убежал оттуда… Потому что боялся… Там тоже не безопасно… Они могли бы лишить меня жизни, ведь кто-то должен сделать это, зайцы не умирают от старости… Мне это хорошо известно, и я боюсь. Когда это случится? Кто съест меня? Произойдет это сейчас? Завтра? Послезавтра? Я должен спасаться, должен бежать… Луна преследует и в городе, собаками полны дворы, металл блестит как ружейный ствол, завидев свет машин, я в ужасе думаю, что пришла моя смерть… Из водосточной трубы может кто-нибудь выскочить… Все против меня, а я одинок… Зайцы всегда одиноки и умирают в одиночестве… Я боюсь, мне страшно!

Мой собеседник вновь впал в панику, едва мог усидеть на стуле, ерзал, глаза были выпучены и полны безысходного отчаяния, подбородок сильно дрожал… Мне хотелось как-то помочь ему, успокоить. Маленький белый человечек, мамой которого была зайчиха, его братья-сестры нашли свою погибель в совином дупле, а он был вынужден всю свою жизнь бегать, словно в пляске святого Витта[4]. В этом мире для него нет уголка, где он смог бы безмятежно отдохнуть! Боже милостивый! Ему надо помочь! Ну почему в кафе не продают капусту!

— Успокойтесь, я ваш друг! — произнес я и коснулся его руки.

С душераздирающим воплем человечек вскочил и, умело лавируя между столиками и стульями, кинулся в открытую дверь на улицу, где уже опустилась ночь. Рассердившись на себя за это неосторожное движение, я поспешил вслед за ним, но не для того, чтобы поймать это несчастное перепуганное существо — бегать наперегонки с зайцем я не в состоянии, — а чтобы напоследок еще раз увидеть его, ведь вряд ли наши дорожки еще когда-нибудь пересекутся. Человечек петлял, с легкостью ветра взлетел на горку, а там, под фонарем, стояла женщина моей мечты, та самая, которой я недавно любовался в кафе! Она была обнажена и в руках держала золотой лук. Когда маленький белый мужичок оказался на вершине, выпущенная из лука стрела вонзилась ему прямо в горло.

Зайчонок упал, из горла хлынула красная кровь, и ее брызги запеклись на кустах маленькими-маленькими смородинками.

Но, Бог мой, как прекрасна была та женщина, тем более нагая! Что за груди, вздернутые, не слишком большие, но потрясающе обольстительные! Какое тело — длинные стройные ноги, великолепные ягодицы, плоский живот, пленительная спина, округлые плечи, местами прикрытые ниспадающими локонами. Богиня! Она посмотрела на меня, я был зачарован! Голова кружилась, я боготворил ее, жаждал ее! Вся моя плоть горела огнем, и я не в силах был отвести от этой красоты глаз. Я любил ее.

Какая женщина… Эх, вы даже не представляете, какая это была женщина…

ПРИНЦ И НИЩИЙ

Суйслепп как раз входил в магазин, когда столкнулся в дверях со своим прежним однокурсником Тынисом Харкметсом. Тот несся к выходу с двумя набитыми под завязку пакетами, но, заметив Суйслеппа, притормозил и в изумлении воздел руки, отчего пакеты оказались почти на уровне плеч и напомнили гири в руках поднимающего их силача.

— Суйслепп, ты! Привет, старик!

— Привет-привет, — без особого энтузиазма отозвался Суйслепп и хотел было пройти мимо, но Харкметс загородил дорогу. Загорелое лицо, бородка, легкий запах парфюма, в общем, он выглядел прекрасно.

— Сто лет не встречались! Как поживаешь?

— Как-как, — ответил Суйслепп. — Обыкновенно поживаю.

— Наших встречаешь?

— Ну… изредка кого-нибудь, а в общем-то… не очень. Где их встретишь? Все на машинах ездят…

— Да-да, в том и дело, что все на машинах! — согласился Харкметс. — Сам я тоже, когда бываю в Эстонии, всегда за рулем… Спешка, постоянная спешка… Потому и не встречаемся. Разве что вот так, в дверях магазина!

— Ну да, в магазин на машине пока не разрешено въезжать, — ядовито заметил Суйслепп. У него самого автомобиля не было.

Харкметс рассмеялся.

— Да, в магазин, к счастью, еще не разрешено! Послушай, а чем ты занимаешься?

— Ах, да что об этом тут, в дверях… — пробормотал Суйслепп. — У тебя, вон, пакеты тяжелые, наверняка некогда…

— Ну, на самом деле, ты прав, — согласился Харкметс. — Но послушай, ты зайди как-нибудь в гости! Например, завтра! Как думаешь? В пятницу я улетаю в Чили, а вот завтрашний вечер у меня совершенно свободен. Поболтаем, попьем водки — как в старые добрые времена! Согласись, ведь давненько мы так не…

— Не знаю… — тянул Суйслепп. — Ты думаешь?

— Я не думаю, я знаю! Придешь, и делу конец! — Харкметс назвал свой адрес и, весело подмигнув, устремился в сторону парковки.

Суйслепп прошел в магазин, купил половинку хлеба и пачку овсяных хлопьев. Встреча вышла неожиданной, приглашение в гости — тем более. Суйслепп уже давно не ходил ни к кому в гости. Или нет, в каком-то смысле все-таки ходил, к соседу Вярди, болеющему чем-то таким, отчего ему запретили вытягиваться, так что когда Вярди стирал, то Суйслепп помогал ему развесить над ванной вынутое из стиральной машины белье, для Вярди сушилка была расположена слишком высоко. За услугу Суйслеппу позволялось свое белье тоже стирать у Вярди, так как собственной стиральной машины у него не было. Но ведь это нельзя назвать хождением в гости, у Вярди он бывал по делу. Приглашение Харкметса — это нечто совсем иное.