Андрус Кивиряхк – Старые сказки для взрослых (страница 9)
И вообще, Харкметс во всех смыслах отличался от старика Вярди. Харкметс был богат и знаменит. О нем писали в газете, его показывали по телевизору. В университетские годы Суйслепп и Харкметс жили в одной комнате общежития, по-братски делились жареной картошкой и последней бутылкой пива, но потом их дороги разошлись. Харкметс быстро выбился в люди, разъезжал по заграницам, делал телепередачи и снимал фильмы, а тем временем Суйслепп потихоньку опускался. И не потому, что пил горькую или жил греховно. Нет, да и с каких бы шишей ему пить! Жил он крайне экономно, питаясь кашами и вермишелью. Однако, как ни странно, каша и вермишель способствуют падению еще больше, чем алкоголь. Среди однокурсников Суйслеппа был один алкаш, Адам Лийв. В некотором роде этот Лийв находился с ним в одном положении — тоже сидел без работы, жил бог весть на что, но был всегда под мухой и весел. Пьяницу ведь всегда отличает некий извращенный шик. Суйслепп частенько видел Адама Лийва выходящим из разных кабаков, тот громко хохотал, глаза сверкали, на руке висла девица. Разумеется, Суйслеппу было известно, что эти снятые в злачных местах женщины были невысокого полета, скорее всего, тоже пьющие, если не потаскушки, но их макияж, вызывающие наряды… Одним словом, весьма привлекательные и соблазнительные. Ничего не попишешь, душила жаба, ведь у самого Суйслеппа женщины вообще не было. Только каша да вермишель… Как-то даже грустно. Понятно, что и жизнь Адама Лийва не могла быть сплошной разлюли малиной. Просто Суйслепп не видел его жуткого похмелья по утрам, да и не мог он знать, с каким трудом и унижениями добывал Адам деньги на выпивку, может, ему приходилось в этих замызганных подвальчиках, вымарщивая рюмку водки, съедать стеклянный стакан или делать еще что похуже. И все-таки жизнь алкаша-однокурсника в каком-то смысле была… многоцветнее. А мир Суйслеппа, наперекор его желанию, в последнее время все больше тускнел, подобно тому, как на вывешенной скатерти блекнет от солнца когда-то давным-давно посаженное на нее пятно. Пока окончательно не исчезает.
Конечно, свою дорогу Суйслепп выбрал сам. Когда-то он уже загодя решил, что мясо в горшочках — это не для него, он хочет глубины, будет жить как-то по-другому, более духовно. В университете Суйслепп изучал естественные науки, точнее, зоологию, как и Харкметс с Адамом Лийвом. В конце учебы всем студентам предстояла специализация — надлежало выбрать себе вид животных или птиц, изучению которых и посвятить свою будущую жизнь. Каждый студент в одиночку должен был побывать у профессора Мянда и доложить ему, кто станет объектом изучения. Суйслепп терпеть не мог этого профессора Мянда. Толстый и злобный старик был ярым коммунистом и, как считал Суйслепп, абсолютно бездарным ученым. Объектом исследований профессора стали медведи — и, по убеждению Суйслеппа, исключительно потому, что медведь был угоден советской власти. Благодаря своей специализации профессор Мянд постоянно мотался по Союзу, заседал в Москве на конференциях «медведеведов» и день ото дня становился все важнее и мерзопакостнее.
Но ничего поделать было нельзя, именно этот московский жополиз должен был утвердить своей подписью выбор молодых естествоиспытателей. В назначенный день все студенты собирались за дверями профессорского кабинета и в алфавитном порядке заходили внутрь, чтобы предстать пред ясные очи старика.
Вообще-то считалось нормальным, что студент берет для изучения какое-нибудь животное, обитающее в ЭССР. В принципе разрешалось, конечно, выбирать из фауны всего мира, однако предпочтение тварям, живущим в капиталистических государствах, не слишком приветствовалось. Кроме прочего, то была пустая затея, ибо границы тогда еще были на замке, и если ты выбирал, к примеру, слона, то не стоило питать даже слабой надежды на то, чтобы воочию увидеть свой объект исследования в естественной среде его обитания. Да, разумеется, существовали зоопарки, были музеи с чучелами… Но ведь исследование чучел серьезного вклада в науку не внесет.
Само собой, можно было изъявить желание заниматься какой-либо живностью не из Эстонии, а обитающей где-то на просторах Советского Союза. Вроде среднеазиатской гадюки или кавказского козерога. Наверху такое желание считалось даже похвальным, ибо этот выбор как бы помогал делу укрепления дружбы народов, но такой путь опять же среди студентов не пользовался особым спросом, он казался прорусским и непатриотичным. Некоторые молодые и очень популярные среди студентов преподаватели на своих лекциях довольно-таки прямо давали понять, что эстонский ученый должен изучать своих, эстонских зверей и пернатых! Их наставлений и старались придерживаться.
Ясное дело, находились карьеристы, на голубом глазу выбиравшие своим объектом изучения, к примеру, верблюда. На курсе Суйслеппа тоже один такой был, по имени Пеэтер Ааберлинг. Он-то как раз первым и зашел в кабинет профессора Мянда.
— Ну, как? Кого взял? — с любопытством спросили из очереди, когда он вышел.
— Соболя, — насмешливо ответил Ааберлинг, — старик прямо с лица спал, не понравилось, что я в его вотчину вторгаюсь. Ведь соболь сегодня гораздо популярнее в России, чем какие-то там медведи! Но запретить он не посмел, я ведь на него могу прямо в Москву телегу накатать, что вот как в Советской Эстонии молодым ученым палки в колеса ставят, когда они хотят изучать фауну братской Российской Федерации. Ничего, подписал с зубовным скрежетом.
Сокурсники Ааберлинга покачали головами, но ничего не сказали. Один за другим сходили на беседу к Мянду. Кто выбрал барсука, кто канюка. Девушки в большинстве брали зайца или снегиря, Адам Лийв остановился на еже. Большой скандал устроил Иллимар Лаксутая, чьи родители были людьми, близкими «Арбуяд»[5], и который на лекции неизменно приходил в костюме своего умершего в Сибири деда. Он избрал для себя объектом изучения зебру, за что и был обруган профессором Мяндом.
— В Советском Союзе зебры не водятся, — орал профессор так громогласно, что слышно было в коридоре. — Почему вы не выбрали кого-нибудь из советских зверей или птиц? Чем они плохи? Что, живность Советского Союза нашему господинчику не по вкусу? Добром советую передумать!
Но Иллимар Лаксутая был непреклонен и от зебры не отступился, на что профессор завопил:
— Прекрасно, весьма прекрасно! Так и быть, изучайте зебр, уверен, что такая возможность вам вскоре представится! В какой-нибудь тюряге! Там этих полосатых — навалом!
Харкметс выбрал орла. Это профессору тоже не понравилось, видать, показалось чересчур амбициозным.
— У старого толстяка глаза из орбит вылезли, — рассказывал позже Харкметс за кружкой пива. — Спросил: «Так вам что, орлы нравятся? Ну, да, гордые птицы! Сами о себе, должно быть, тоже высокого мнения? И какие именно орлы вам нравятся?» — «Все», — ответил я. — «Что, и орел Гитлера тоже? — взвизгнул старик. — И орел царской России? Орел Николая Кровавого?» — «Товарищ профессор, давайте говорить серьезно, — сказал я. — Мы ученые-естествоиспытатели, а в природе таких видов орла не существует». Старый говнюк вытаращился на меня, кряхтел, пыхтел, но все-таки подписал. Вслед прошипел: «Изучайте, изучайте. К сожалению, орлы на грани вымирания. Так что, желаю успеха!». Еще издевается. Ублюдок несчастный!
Последним в кабинет профессора зашел Суйслепп. Свое решение он давно принял. Естественно, выбрал эстонского зверя, какой смысл было плевать против ветра, как это сделал Иллимар Лаксутая, и открыто сопротивляться власти. Однако Суйслеппу не хотелось заниматься и каким-нибудь заурядным животным или птицей. Он хотел, наблюдая за природой, потихоньку послужить и эстонскому делу, продвигать, так сказать, национальную науку, для чего уж точно не подходили банальные лисица или лось. Нет, он рвался исследовать нечто более интимное, что-то исключительно редкостное, малоизвестное, но при этом исконно эстонское. Поэтому он и заявил профессору Мянду, что будет изучать сверчков.
— Кого? Сверчков? — захохотал профессор. — Сверчков! Хотите сидеть за печкой? Тогда уж лучше займитесь тараканами, а?
— Нет, благодарю! — твердо ответил Суйслепп. Еще чего, тараканы! Этих мерзких существ пусть изучают московские камрады толстяка Мянда, такие же, как и он сам, коммуняки!
— Нет, ну, сверчки… — продолжал зубоскалить профессор. — Вот шутник. Вы намерены изучать сверчков! Ничего более глупого я до сих пор не слышал! Послушайте, раз вам так нравится за печкой, то займитесь тогда и запечниками! Гномиками там или домовыми. Хотите изучать их, Суйслепп? Может, так и запишем — гномы и домовые духи.
— Запишите, — неожиданно даже для себя ответил Суйслепп. Профессор вылупился на него, но Суйслепп смело смотрел прямо ему в лицо. Теперь он был в себе уверен. Да, пусть так и запишет: гномы и домовые. Это то, что ему нужно. Достаточно элитарная тема, достаточно духовная, требующая глубокого осмысления. Он представил себе, как будет сидеть возле полуразвалившейся печки в старой крестьянской избе и ждать появления гнома. Это показалось таким приятным делом и единственно правильным. Сверчок стал бы половинчатым решением, все-таки сверчок, несмотря на то, что в старину стрекотал за печкой хуторской семьи, сегодня такое же насекомое в ЭССР, как пчела или комар. А вот гномики и домовые — дело другое, их еще никогда не изучали.