Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 4)
— Отчего эти духи-хранители такие злыдни? — испугался я. Замучить лягушку казалось мне отвратительным. — Отчего они такие жадные до крови?
— Как ты можешь говорить подобные глупости, духи-хранители вовсе не злыдни. Они просто оберегают водоемы и деревья, и мы должны исполнять их веления, делать им приятное, таков обычай испокон веку.
Он потрепал меня по щеке и велел непременно приходить в рощу, «потому как тех, кто в рощу не ходит, псы, что стерегут священную рощу, порвут в клочья», и ушел. А я остался в плену страхов и сомнений, я никак не мог разрезать живую лягушку, и потому купался очень редко и у самого берега, чтобы успеть выскочить из воды, прежде чем кровожадный водяной, не получивший лягушачьей тушки, схватит меня. Оказываясь в священной роще, я с каждым разом чувствовал себя все неуютнее. Я озирался по сторонам, выглядывая этих жутких псов, охраняющих рощу, которые, по словам Юльгаса, живут там и сторожат, но встречал лишь неодобрительный взгляд Тамбета. Он наверняка был недоволен тем, что какой-то «деревенский» околачивается в священной роще, вместо того чтобы внимать заклинаниям хийетарка.
Впрочем, то, что меня считают деревенским, меня не задевало; как я уже сказал, деревня мне нравилась. И я все старался выведать у мамы, почему мы там больше не живем и нельзя ли вернуться обратно, если не насовсем, то хотя бы на немножко, поглядеть. Мама, конечно, возражала, и все пыталась мне втолковать, как хорошо в лесу и какая тоска смертная жить в деревне.
— Они там питаются хлебом да ячменной похлебкой, — говорила она, очевидно, желая ужаснуть меня, но поскольку я не помнил вкуса ни того, ни другого, то упоминание о них не вызывало у меня никакого отвращения. Напротив, названия неведомых мне яств звучали так маняще, что хотелось попробовать их. Я маме так и заявил:
— Хочу хлеба и ячменной похлебки!
— Ах, да ты не знаешь, какая это гадость. У нас же столько прекрасного мяса нажарено! Иди, поешь! Поверь мне, сынок, это в сто раз лучше.
Я не верил. Мясо я ел каждый день, еда как еда, в ней нет ничего таинственного.
— Хочу хлеба и ячменной похлебки! — канючил я.
— Лемет, прекрати этот дурацкий разговор! Ты и сам не знаешь, что говоришь. Не нужен тебе никакой хлеб. Ты только воображаешь, будто хочешь, а на деле тут же выплюнешь его. Хлеб — он как сухой мох, проглотить невозможно. Лучше погляди, я тут совиных яичек припасла!
Совиные яички — любимое мое лакомство, при виде их я тотчас прекратил капризничать и принялся высасывать их. Вошла Сальме, увидела меня и закричала, что мама балует только меня — она тоже хочет попить совиных яиц!
— Конечно же, Сальме, — согласилась мама. — Я и для тебя яички приберегла. Обоим поровну достанется.
Сальме схватила свою долю в подол, уселась рядом со мной, и мы принялись взахлёб высасывать яйца. А я перестал думать про хлеб и ячменную похлебку.
3
Вполне естественно, что несколько совиных яичек лишь ненадолго умертвили мой интерес, уже на следующий день я опять бродил по опушке леса, жадно поглядывая в сторону деревни. Со мной был и приятель Пяртель, в конце концов он предложил:
— Чего это мы с такой дали подглядываем, давай поближе подберемся.
Предложение показалось в высшей степени опасным, при одной только мысли о нем аж сердце заколотилось в груди. Да и Пяртель выглядел не слишком отважно, он смотрел на меня с таким видом, будто ждал, что я замотаю головой и откажусь, — наверняка он и сам испугался своих слов. Но я не стал мотать головой, а, напротив, кивнул:
— Давай.
Как только я произнес это, мне показалось, будто я прыгнул в какое-то черное лесное озеро. Мы сделали шаг, другой и остановились в нерешительности, я взглянул на Пяртеля и увидел, что приятель стал белее облака.
— Пойдем дальше? — спросил он.
— Ну да.
И мы пошли. Жуть. Первая изба была уже совсем близко, но людей, к счастью, нигде видно не было. Мы с Пяртелем не договаривались, как далеко зайдем. До самой избы? И что дальше — в дверь? На такое мы бы едва ли решились. Ком застрял в горле; хотелось сломя голову броситься обратно, в лес, но поскольку приятель шел рядом, смалодушничать никак было нельзя. Пяртель наверняка думал о том же, потому что время от времени я слышал, как он всхлипывает. Тем не менее, словно завороженные, мы шаг за шагом двигались дальше.
Тут из избы вышла девчонка, нашего примерно возраста. Мы замерли. Появись перед нами кто-то взрослый, мы наверняка с громким криком бросились бы обратно в лес, но бежать от нашей сверстницы вроде как причин не было. Она не показалась нам такой уж опасной, что с того, что деревенская. Тем не менее, мы были предельно осторожны, пялились на нее, но не приближались.
Девчонка в свою очередь заметила нас, но, похоже, ничуть не испугалась.
— Вы из лесу, да? — спросила она.
Мы кивнули.
— Пришли жить в деревню?
— Нет, — ответил Пяртель, а я решил прихвастнуть, что в деревне я уже жил, но больше не живу.
— Чего ж ты вернулся? — удивилась девчонка. — Никто в лес не возвращается, все перебираются из лесу в деревню. В лесу только дураки живут.
— Сама дура, — ответил я.
— Вовсе нет, это ты дурак. Все говорят, что в лесу одни придурошные живут. Ты погляди, во что ты одет! В шкуры! Ужас! Прямо зверь какой-то.
Мы сравнили одежду свою и девчонкину и вынуждены были признать, что она права: наша одежда из волчьих и козьих шкур и вправду была неказиста и торчала колом, тогда как на девчонке была длинная воздушная рубашка, не похожая ни на какую звериную шкуру, и она колыхалась на ветру.
— Это вам не шкура какая-нибудь, а ткань, — сказала девчонка. — Ее ткут.
Нам это слово не сказало ничего. Девчонка рассмеялась.
— Так вы не знаете, что такое ткать? — воскликнула она. — Вы и ткацкого станка не видели? А прялку? Заходите, я покажу.
Приглашение и напугало и в то же время заинтриговало. Мы с Пяртелем переглянулись и решились-таки рискнуть. Хотелось увидеть, что это за диковины такие. Да и что эта девчонка может нам сделать, нас же двое. Конечно, если у нее дома нет подмоги…
— У тебя кто дома? — спросил я.
— Никого нет. Я одна, все ушли на сенокос.
Это было опять что-то непонятное, но нам не хотелось выглядеть совсем уж придурковатыми, и мы кивнули, словно понимаем, что значит «сенокос». Мы собрались с духом и вошли в дом.
Это было нечто потрясающее — все эти удивительные штуковины, которые наполняли помещение, от них рябило в глазах. Мы застыли, как вкопанные, оглушенные, не решаясь и шагу ступить. Девчонка же чувствовала себя как рыба в воде, радуясь, что произвела на нас такое впечатление.
— Вот это и есть прялка, — сказала она и похлопала по самой что ни на есть причудливой штуковине, каких мне видеть не доводилось. — На ней прядут. Я уже немножко умею, хотите покажу?
Мы что-то промычали в ответ. Девчонка уселась за прялку, и чудная штуковина вдруг закрутилась, завертелась, зажужжала. Пяртель охнул от восхищения.
— Здорово! — вырвалось у него.
— Нравится? — спросила девчонка игриво. — Ладно, мне сейчас неохота больше прясть. — Она встала из-за прялки. Что вам еще показать? Вот, извольте, лопата — хлебы в печь сажать.
Лопата также произвела на нас огромное впечатление.
— А это что такое? — спросил я, указывая на висящую на стене крестообразную штуку с прикрепленной к ней фигуркой человека.
— Это Иисус Христос, наш Бог, — сказал чей-то голос, не девчонкин, мужской. Мы с Пяртелем сиганули было в дверь, но нас поймали.
— Куда же вы! — продолжал голос. — Чего дрожите? Вы из лесу, не так ли? Спокойно, ребята, никто вас не обидит.
— Это мой отец, — сказала девчонка. — Что с вами, чего вы боитесь?
Мы испуганно уставились на вошедшего. Он был высокий, бородатый, с золотистыми кудрями. Другого такого поискать. И одет он был на зависть хорошо, в такую же, как на девчонке, светлую рубаху и такие же порты, а на шее крест, такой же, как на стене.
— Ну, рассказывайте — много еще в лесу народу живет? — спросил он. — Вы хотя бы родителям своим объясните, чтоб превозмогли свою дикость! Все разумные люди перебираются теперь из лесу в деревню. Глупо в наше время жить в лесной глухомани, лишая себя тех благ, что предоставляет нам современная наука. Прискорбно думать о тех несчастных, что вынуждены по-прежнему прозябать в пещерах, тогда как другие народы обитают во дворцовых покоях. Во дворцах и замках! Почему же наш народ мирится со своей отсталостью? Мы тоже хотим вкушать те же блага, что и другие народы! Расскажите об этом своим отцам и матерям. Пусть они не желают подумать о себе, но над детьми-то своими они могли бы и сжалиться. Что с вами станет, если вы не выучитесь германскому наречию и не научитесь служить Иисусу?
Естественно, ответить нам было нечего, но удивительные слова «дворцы» и «замки» заставили наши сердца встрепенуться. Наверняка это еще круче, чем прялка и лопата для хлебов. Вот бы увидеть! Пожалуй, и впрямь стоит дома поговорить, чтоб нам хоть изредка разрешили бывать в деревне, чтобы увидеть все эти чудеса.
— Как вас звать? — спросил мужчина.
Мы пробормотали свои имена, он потрепал нас по плечу.
— Пяртель и Лемет — это языческие имена. Когда вы переберетесь жить в деревню, вас перекрестят и назовут библейскими именами. Меня, к примеру, когда-то звали В