Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 3)

Когда родился я, отец потребовал, чтобы меня кормили одной ячменной похлебкой, потому как его сын «должен иметь все только самое лучшее». Он раздобыл для меня малюсенький серп, чтобы, едва встав на ноги, я мог вместе с ним горбатиться в поле.

— Серп, конечно, вещь дорогая, и можно сказать, что нет смысла давать его в руки ребенку, но я с таким подходом не согласен. Наш сын сызмалу должен осваивать современные орудия, — говорил он с гордостью. — В будущем без серпа не обойтись, так что пусть, не откладывая, учится великому искусству жать!

Обо всем этом мне рассказал дядя Вотеле. Я ведь отца своего не помню. А мама про него говорить не любила, она тут же приходила в замешательство и переводила разговор на другое. Наверняка она до конца считала себя виновной в его смерти, да так оно и было. Мать в деревне скучала, ей не хотелось работать в поле, и в то время как отец с важным видом пахал, мама бродила по старым родным лесам и познакомилась с одним медведем. Что было дальше, наверное, и так ясно, обычная история. Лишь немногие бабы способны противостоять медведям, они ведь такие большие, мягкие, беспомощные и мохнатые. Кроме того, они прирожденные обольстители, к тому же им чрезвычайно нравятся человечьи самки, и они не упускают ни одной возможности подвалить к какой-нибудь бабе и проурчать ей что-нибудь на ушко. В былые времена, когда большинство нашего народа еще обитало в лесу, постоянно случалось, что медведи становились полюбовниками женщин, пока, в конце концов, муж не натыкался на парочку и не прогонял бурого соперника взашей.

Медведь стал захаживать к нам в гости, и всегда в то время, когда отец горбатился в поле. Это был очень ласковый зверюга — моя сестра Сальме, она на пять лет старше меня, помнит его и рассказывала мне, что медведь всегда приносил ей меду. Как и все медведи в те времена, этот тоже умел немножко говорить, медведи ведь самое сообразительное зверье, не считая, разумеется, змей — собратьев человека. Медведи, правда, много не говорили, и разговор их бывал глуповат, впрочем, что уж такого умного должен говорить ухажер? А повседневные дела им вполне удавалось улаживать.

Теперь, разумеется, все изменилось. Несколько раз, когда я ходил к роднику за водой, мне попадались медведи, и я приветствовал их словом-другим. Они пялятся на меня с дурацким видом и бросаются в кусты, только ветки трещат. Весь культурный слой, накопленный за долгие столетия общения с людьми и змеями, за короткий срок облупился, и медведи превратились в обычное зверье. Так же получилось и с нами. Кто еще, кроме меня, знает заветную змеиную молвь? Мир приходит в упадок, и даже родниковая вода теперь отдает горечью.

Ну да ладно. В те времена, во времена моего детства, медведи еще способны были обмениваться мыслями с людьми. Мы, правда, никогда не были друзьями, мы никогда не считали медведей ровней себе. В конце концов, это же мы отесывали медведей и за уши вытягивали их из первобытной дикости. В своем роде они были учениками людей, отсюда и наше превосходство. К тому же надо учесть и медвежью похотливость и непонятную тягу к ним наших женщин. Так что всякий мужик смотрел на медведей с легким подозрением: уж не путается ли эта похотливая косматая туша с моей женой… Что-то больно уж часто обнаруживается в постели медвежья шерсть.

Но с моим отцом случилось много хуже: он наткнулся в постели не просто на медвежью шерсть, но на целого медведя. В общем-то, ничего страшного, достаточно было хорошенько шипнуть на него, и застигнутый на месте косолапый, прижав уши, припустил бы в лес. Но отец стал забывать заветные змеиные заклятья, ведь в деревне в них надобности не было, к тому же он не придавал им особого значения, считал, что серп и ручной жёрнов ему куда нужнее. Поэтому, застав в своей постели медведя, он забормотал что-то по-немецки, медведь от непонятных слов пришел в замешательство и, взбудораженный тем, что его застигли врасплох, откусил отцу голову.

Естественно, он тотчас пожалел об этом, ведь медведи, в сущности, звери не кровожадные, в отличие, скажем, от волков, которые и впрямь лишь под воздействием заветных змеиных заклятий служат человеку, позволяют ездить верхом на себе и доить. Вообще-то волки довольно опасные домашние животные, но поскольку ни у кого в лесу нет молока вкуснее, люди мирятся с опасностью, тем более что змеиные заклятья превращают волков в кроткие безобидные создания вроде синичек. Но медведь все-таки существо разумное. Косолапый, что прикончил отца, пришел в отчаяние и, поскольку преступление было совершено в приступе похоти, тут же в наказание себе откусил свои причиндалы.

Затем мать и оскопленный медведь сожгли тело отца, и медведь, заверив маму, что больше они никогда не встретятся, убежал в лесную чащу. Такой исход дела, похоже, вполне устроил мать, как уже сказано, она чувствовала за собой страшную вину, и ее любовь к медведю испарилась в одночасье. На всю оставшуюся жизнь она невзлюбила медведей, тотчас шипела, заметив их, и тем самым заставляла исчезнуть со своей дороги. Эта ее неприязнь повлекла за собой впоследствии массу передряг и ссор в нашей семье, но об этом я расскажу потом, сейчас не время.

После смерти отца мать не видела никаких причин оставаться в деревне, она приладила себе на закорки меня, взяла за руку мою сестру и отправилась обратно в лес. Ее брат, мой дядя Вотеле, по-прежнему жил в лесу, он взял нас под опеку, помог соорудить хижину и подарил двух молодых волчиц, чтобы у нас всегда имелось свежее молоко. Мама, хотя и сраженная смертью отца, вздохнула с облегчением, ведь ей никогда не нравилось жить в деревне. Хорошо она чувствовала себя именно здесь и ничуть не переживала из-за того, что не живет подобно железным людям или что в ее хозяйстве нет ни одного серпа. В мамином доме никогда больше хлеба не ели, зато не переводилась в огромных количествах лосятина и козлятина.

Мне еще и года не исполнилось, когда мы вернулись в лес. Поэтому о деревенских обычаях и жизни я не знал ничего, поскольку вырос в лесу, и это мой единственный дом. У нас была замечательная хижина в лесной чаще, где я жил вместе с мамой и сестрой, там же поблизости находилась пещера дяди Вотеле. В те времена лес еще не совсем опустел, и если походить по лесу, можно было наверняка встретить и других людей: старух, доивших волков на пороге своих хижин, длиннобородых стариков, беседовавших с толстенными гадюками.

Молодые встречались реже, и становилось их все меньше, так что всё чаще попадались заброшенные жилища. Они зарастали подлеском, кругом шастали беспризорные волки, и старики говорили, что порядка больше нет никакого и жизнь идет наперекосяк. Особенно огорчало их, что перестали нарождаться дети, и это правда — да и у кого они могли родиться, если все, кто помоложе, перебрались в деревню? Мне тоже хотелось поглядеть на деревню, я выглядывал с опушки леса, не решаясь приблизиться. Всё там было иначе и, по-моему, не чета нашей жизни. Было много солнца и света, избы под открытым небом казались мне куда красивее нашей хижины, наполовину скрытой ельником, и возле каждой избы — полно ребятни.

Это вызывало у меня особую зависть, ведь играть мне было почти не с кем. Сестра Сальме как-то не очень обращала на меня внимание — она была на пять лет старше, к тому же девчонка, она занималась своими делами. К счастью, имелся Пяртель, с ним-то мы и носились по лесу. Да еще Хийе, дочка Тамбета, но она была еще слишком мала — еле ковыляла вокруг своей хижины, то и дело шлепаясь на землю. Так что играть с ней пока не получалось. К тому же мне не нравилось ходить к Тамбету — хотя я был еще маленький и глупый, но, тем не менее, понимал, что Тамбет меня не жалует. Вечно он ворчал и фыркал, когда мы с Пяртелем, набрав ягод, возвращались из лесу, и я от чистого сердца угощал земляникой играющую в траве Хийе. Тамбет кричал:

— Хийе, поди сюда! Нам от деревенских ничего не надо!

Он никак не мог простить нашей семье, что в свое время мы покинули лес, и упрямо считал нас с Сальме гостями. В священной роще он всегда пялился на нас с явной неприязнью, словно укоряя в том, что пропахшие деревней, испорченные существа вроде нас вообще осмеливаются появляться в таком сокровенном месте. Меня в эту священную рощу, по правде говоря, нисколько не тянуло, мне совсем не нравилось, как вещий Юльгас окроплял священные деревья заячьей кровью. Зайцы такие славные, и в моей голове не укладывалось, как можно убить зайца только затем, чтобы полить его кровью корни деревьев. Я боялся Юльгаса, хотя на вид он был ничуть не страшный, вполне добродушный дед, и с детьми ласковый. Иногда он навещал нас, рассказывал про всяких духов-хранителей, говорил, что к ним следует относиться с величайшим почтением, особенно детям. Прежде чем умыться родниковой водой, надо принести жертву водяному, а набрав ведро воды — еще одну. Если же захочется искупаться в речке, то, чтобы водяной не утопил тебя, надо принести даже не одну жертву.

— А какие жертвы надо приносить? — спросил я, и вещий Юльгас объяснил с ласковой улыбкой, что лучше всего взять лягушку, живьем рассечь ее вдоль и бросить в родник или речку. Тогда водяной останется доволен.