Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 36)

— Это не то, — отозвался Якоп. — В каждом настоящем хоре должен быть хоть один кастрат. Конечно, где-нибудь на реке или возле печки любой мужик может напевать что-то, только этим не прославишься. Настоящий хор бывает только при монастыре.

— Так отправляйтесь себе в монастырь, становитесь монахами! — посоветовал я. Ребята покачали головами.

— Ты не понимаешь, — сказал Пяртель. — Таких, как мы, в монастырь не берут. Кто иначе будет пахать и сеять, если все будут петь хором? Это такое разделение труда — понимаешь?

— Мы же не против того, чтобы пахать и сеять, — добавил Якоп. — Орудовать сохой очень даже здорово. Ты вообще-то ходил когда-нибудь за сохой?

— Нет, — честно признался я.

Все трое рассмеялись.

— Так ты совсем дремучий, — сказал Андреас. — Соха такое мощное орудие, ею пахать… Это так здорово. Пахать замечательно, но хор мне хочется устроить именно для того, чтобы бабам нравиться. Ты погляди, как Магдалена по этим хоралам с ума сходит! По мне, так лучше всего с утра попахать, вечером петь хоралы а потом трахать баб.

— И причесон у монахов клёвый, — мечтательно произнес Пяртель. — Девкам очень нравится, только нам так стричься нельзя. Монахи запрещают. Крестьяне не смеют быть похожи на монахов.

— Зачем же вы слушаетесь их? — спросил я.

— Как это — зачем? — удивился Якоп. — Они же прибыли из чужих краев, они лучше знают, как дела в мире делаются. Это они должны нами командовать, а не мы ими. Мы ведь лишь недавно из лесу вышли — чему мы можем научить их?

— Змеиным заклятьям, — сказал я. Троица уставилась на меня неодобрительно.

— Ты что ли знаешь их? — спросил Андреас.

— Конечно, — ответил я. — Да и Пяртель, то есть Петрус, тоже когда-то знал. Так ведь, Петрус?

Пяртель поморщился.

— Не помню, — сказал он как-то неприязненно. — В детстве мало ли во что играешь, воображаешь себе невесть что. Это было так давно, я уж и не помню.

— Ты должен помнить! — заволновался я. — Ты ведь не можешь утверждать, будто змеиных заклятий не бывает — я самолично слышал, как ты шипел их!

— Ну, может, кое-что и шипел, — согласился Пяртель. — Но теперь я не помню никаких заклятий. Да мне и неинтересно. На что мне эти змеиные заклятья, я же не змей какой-то! Я человек, живу среди людей и говорю на человечьем языке.

— Другое дело, если б ты знал латынь, — заметил Андреас. — Мог бы петь хоралы, и все бабы были б твои.

Похоже, он только об этом и думал.

— Немецкий язык тоже важно знать, — сказал Якоп. — По-немецки рыцари говорят. Если выучиться говорить по-немецки, какой-нибудь рыцарь может взять тебя в слуги.

— Ты что — хочешь стать чьим-то слугой? — оторопел я.

— Конечно! — ответил Якоп. — Это было бы здорово! Живи себе в замке и странствуй вместе со своим господином по заморским странам. Стать слугой очень непросто, все хотят этого, а рыцари, напротив, очень редко нанимают бывших землепашцев. Они предпочитают заморских слуг, ведь наши люди еще слишком глупы и в благородном обществе могут только опозорить рыцаря.

— Староста Йоханнес был какое-то время слугой одного епископа, — сообщил Пяртель и снисходительно пояснил для меня, — епископ это вроде монаха, только куда богаче и важнее. Это случилось, когда Йоханнес был еще молод, ну, в те времена, когда он ходил к папе римскому. Йоханнесу было дозволено жить во дворце епископа и кормиться с его стола. Он даже спал в одной постели с епископом, потому как в чужеземных странах принято, что важные мужи спят как с женщинами, так и с мальчиками.

— Чего? — Я был потрясен.

— Ну дикарь дикарем! — поднял меня на смех Андреас. — Закрой рот, не стой с таким дурацким видом! Да, так принято в мире! Один только дикарь, вышедший из лесу, удивляется этому. Йоханнес рассказывал, что в Риме спать с мальчиками — дело обычное. Я и сам попробовал было, с братом, да ничего у нас не получилось, только взмокли и штаны порвали. Наверное, стоило бы пройти выучку у какого-нибудь рыцаря или монаха, иначе так и останешься самоучкой.

— Только это очень редко случается, чтоб какой-нибудь рыцарь или монах допустил к себе в постель деревенского парня, — вздохнул Якоп. — Они нас ровней себе не считают.

Я сказал, что и в лесу дело это известное, частенько случается, что какой-нибудь похотливый лис вскочит на другого лиса. Слова мои рассердили всех.

— Так ты считаешь, будто я вроде такого лиса? — разозлился Андреас. — Кому интересно, что вытворяет зверье в твоем дурацком лесу? Я говорю о том, что происходит в мире. Ты ведь об этом понятия не имеешь, ты иноземных языков не знаешь!

— Одни только змеиные заклятья, — вставил Якоп с ухмылкой. — Небось, гады ползучие не в курсе последних римских новостей?

— Ты, Лемет, не задавайся, — посоветовал мне и Пяртель. — Ты только что пришел в деревню, тебе бы лучше смотреть и слушать и постараться как можно большему выучиться, чтобы жить так, как живут люди, а не как звери в лесу. Где ты вообще собираешься жить? Тебе надо построить дом, сделать подсеку, обзавестись необходимыми инструментами. Могу тебе ручной жёрнов одолжить, у меня их два.

Я хотел сказать, что и не собираюсь перебираться в деревню, что он может свой ручной жёрнов засунуть себе в задницу, но тут монахи перестали петь, Магдалена провела рукой по глазам, словно смахивая с себя какое-то наваждение, и подошла к нам.

— Странные вы, ребята, — сказала она. — Зачем вы вообще пришли слушать хоралы, если все время болтаете? Сегодня они пели особенно хорошо, а этот кастрат пел так красиво, что у меня комок в горле. Обожаю этот голос!

— Вот и я говорю, что бабы просто тают от монахов, — пробурчал Андреас. — Я ведь тоже умею петь. Разве ты не слышала, когда мы сено убирали? Я одну песню даже на латыни пел.

— Ах, Андреас, ты и сам понимаешь, что не монах, — сказала Магдалена. — Ничего не имею против, когда мужики возле костра поют, только это никакая не музыка. Настоящая музыка бывает только в монастыре.

— Ну да, — вздохнул Якоп. — Чего с нас взять, мы же только что из лесу вышли, наши голоса напоминают звериный вой. Но я верю, со временем в нашем народе появятся и знаменитые хористы и кастраты, которые стяжают всемирную славу. Но для этого перво-наперво надо, чтобы и в нашей стране начали яйца резать. Это же позорище, мы словно в каком-то захолустье живем, повсюду это делается, только не у нас! Твой отец общается с этими рыцарями и прочими важными мужиками, не слышно, когда и у нас можно будет яйца срезать?

— Нет, отец не говорил про это, — сказала Магдалена. — Мне домой пора, у меня столько дел еще.

— Ну и нам пора, — согласилась троица. — Выкроили немножко времени музыку послушать, теперь пора и за работу. Хлеб надо отработать, Бог ничего задаром не дает!

Зато мне торопиться было некуда. Я знал, что дома ждет меня здоровенный кус лосятины, но пока что я не проголодался. И мне не хотелось еще расставаться с Магдаленой, внезапно обрушившаяся на меня любовь репейником прицепила меня к ее юбке, и мне совсем не хотелось отцепляться от нее.

— Я с тобой, — сказал я Магдалене.

— Правильно, никто лучше старосты не посоветует тебе, с чего начать новую жизнь, — по-своему понял мои слова Пяртель.

И мы впятером побрели в сторону деревни.

Когда мы подошли к дому Магдалены, навстречу нам вышел Йоханнес с ножом в руке.

— Ты куда, отец? — спросила Магдалена.

— Мире стало хуже, — озабоченно отозвался Йоханнес. — Ноги больше не держат ее.

— С коровой дело плохо? — спросил Пяртель.

— Да, уже который день болеет, — пояснила Магдалена. — Не ест, не пьет, только мычит жалобно. Жалко скотину. Отец лечил ее, да всё без толку.

— Ничего страшного, я еще не все хитрости испробовал, — сказал Йоханнес. — Меня им обучил один настоящий немец, он конюхом у рыцарей служил. Таким манером он лечил коней своих господ, так что это способ опробованный. Никакой доморощенной науки, абсолютно чужеземная мудрость.

— Можно мне посмотреть? — попросил Якоп. Йоханнес не возражал.

— Конечно, пошли, молодые люди! Эта наука и вам может пригодиться. Пока живешь, надо учиться.

Мы всем скопом отправились в хлев. Корова Мира лежала на соломе, вид у нее был весьма жалкий, изможденный. Мне сразу стало ясно, что дни ее сочтены. Просто она была уже такая старая. Человек тоже не живет вечно, что уж там о скотине говорить. Йоханнес, правда, вел речь о лечении, но я надеялся, что он просто перережет ей горло и тем самым прекратит ее мучения. Но Йоханнес, похоже, так не думал. Вера его в премудрости немецкого конюха была настолько велика, что он наверное был готов с их помощью воскрешать и мертвых. Он подошел к корове и ножом нанес ей под хвостом глубокую рану. Корова взревела от боли.

— Ага! — ликующе возвестил Йоханнес и затем располосовал корове уши.

— Что делаешь? — почтительно поинтересовался Андреас.

— Делаю надрезы, чтобы хвори было легче выйти из туши, — пояснил Йоханнес и проткнул дырочку в груди коровы. Полилась кровь, бедная корова жалобно замычала.

— Помните, ребята, надрезы надо делать в груди, под хвостом и в ушах! — наставлял Йоханнес, а Пяртель, Якоп и Андреас повторяли вслед за ним, чтобы лучше запомнилось. Мне было отвратительно смотреть на это живодерство, но я не стал вмешиваться — не касается меня, что деревенские со своей скотиной делают. Но что я точно знал — в лесу никто своих волков так резать не стал бы. Однако это было еще не всё. Конюх-немец обучил Йоханнеса еще многим штукам.