Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 37)

Йоханнес достал латку, в которой поблескивало что-то странное.

— Тюлений жир, — сообщил он. — Корова должна съесть это.

Корова, понятное дело, от такого лакомства отказалась. Даже умирая, она нашла в себе силы крепко сжать челюсти и отвернуть голову, когда Йоханнес стал пихать ей тюлений жир. Йоханнес вздохнул.

— Глупая скотина, не понимает, что ей полезно! — укоризненно сказал он. — Тюлений жир должен выгнать из тебя хворь через эти надрезы. Ребята, подсобите-ка! Разожмите ей ножом челюсти, чтобы я мог скормить ей жир.

В следующую минуту вокруг коровы суетились уже четверо, одна только Магдалена не принимала участия в истязании скотины. Правда, едва ли Магдалена считала это мучительством, она держалась в стороне, чтобы не мешать мужикам в их важной работе. А я в глубине души надеялся, что корова наконец околеет и избавится от всех этих мытарств. Видно было, что душа в ней едва теплится.

Тем не менее мужикам было нелегко заставить ее проглотить тюлений жир. Нож с большими усилиями удалось вставить ей меж зубов, и теперь Пяртель с его помощью разжал корове челюсти, тогда как Якоп и Андреас уселись корове на шею, чтобы она не дергалась. Староста Йоханнес окунул какую-то палку в жир и теперь совал ее в горло корове, другой рукой отодвигая в сторону большой темный язык. Корова жутко мычала, задыхаясь, и не удивительно — как дышать, если в глотку тебе суют палку. Йоханнес крутил палкой туда-сюда, пока не убедился, что жир стек в глотку коровы. Тогда он вытащил палку, корова захрипела и закатила глаза. Но она все еще никак не могла умереть, и в этом было ее несчастье, потому что немец-конюх и впрямь обучил Йоханнеса многим жутким выкрутасам.

— Жир гонит хворь изнутри, надо, чтобы и снаружи какая-нибудь сила подсобила, — с важным видом объяснял Йоханнес. — Одно средство гонит, другое тянет! И тут нам на помощь придет пар. Магдалена, принеси-ка из дому котелок с кипятком, что я поставил на огонь. Быстренько! Как видно, жир уже действует и вовсю гонит хворь.

Йоханнес с удовлетворением указал на раны коровы, после всех истязаний они сильно кровоточили. Андреас и Якоп, которые только что елозили на шее коровы, все перемазались кровью и теперь с сожалением рассматривали свои окровавленные одежды.

— Эта хворь, надеюсь, на нас не перекинется? — спросил Андреас.

— Не бойся, не перекинется! — заверил его Йоханнес. — Она уже всю свою силу потеряла. Сейчас нагоним в порезы горячего пару, и корова поправится.

Я был совершенно уверен, что этих мук корова не переживет. Магдалена уже появилась с дымящимся горшком, и Йоханнес принялся пихать в него какие-то травы.

— Запоминайте, ребята, какие травы я опускаю в кипяток. Это великое искусство, ни одну траву нельзя забыть. И всё должно быть в правильном соотношении. Вот видите, кладу тимьян ползучий, тысячелистник и наконец чистотел. Его надо добавить в последнюю очередь, так учил меня конюх. Это надежное средство, им весь мир пользуется. Постарайтесь-ка приподнять ей зад, хочу подсунуть горшок ей под хвост.

Пяртель с Якопом двумя орясинами стали приподнимать несчастной скотине зад. Корова уже потеряла сознание, только дышала тяжко. Тем не менее, когда Йоханнес сунул ей под хвост горшок с кипятком, она в последний раз подала голос. И затем испустила дух.

Один только я заметил это, Йоханнес же продолжал лечение.

— С хворью уже почти покончено! — с удовлетворением заключил он и продолжил колдовать над околевшей коровой. — Теперь пустим пара и в грудной надрез, оттуда хворь истекает обильнее всего. Наверняка там самый большой очаг хвори и есть.

Он ошпаривал труп со всех сторон, бормотал что-то, похлопывал по крупу и только спустя время почувствовал неладное.

— Мира! — позвал он и большим пальцем поднял веко над закатившимся глазом. — Мира, что с тобой?

— Она околела, — сказал я.

— Ты что говоришь? — удивился Йоханнес и наконец отставил свой горшок. Он, похоже, очень разочаровался, однако тотчас принял угодливый вид и обратил к небесам смиренный взор.

— Да, ты прав. Ну что ж. Значит, у Бога были другие планы.

— Хорошая была корова, — вздохнула Магдалена. — Какая жалость!

— Ничего не поделаешь, — сказал Йоханнес. — Человек предполагает, а Бог располагает. Мы сделали всё, что в наших силах, но окончательное решение принимает Бог.

Это рассуждение так напомнило мне Юльгаса с его духами-хранителями, на которых всегда можно свалить свои промахи, что мне стало как-то не по себе. Все неизменно. Всегда находится какое-нибудь пугалище, ответственное за все. Я спросил Йоханнеса, удавалось ли когда тому конюху-немцу своими жуткими методами вылечить хоть какую-нибудь лошадь.

— Конечно! — удивился Йоханнес. — Чего ты вообще спрашиваешь? Он же не сам выдумал все эти приемы. Он выучился им у франков, а те в свою очередь в Риме!

Упоминание Рима тотчас напомнило мне про епископа, который спит с мальчиками, и не скрою, уставился на Йоханнеса, пораженный. Он, правда, не обратил на это внимания, страшно вдруг заторопился, стал обсуждать с Пяртелем, Андреасом и Якопом какие-то непонятные мне работы и занятия, и поскольку я заметил, что Магдалена ушла, то отправился искать ее.

Я обнаружил ее в воротах. В отдалении на холме гарцевал на коне одинокий рыцарь. Магдалена глаз не могла от него отвести.

— До чего шикарный, правда? — зашептала она мне. — Погляди только, какие доспехи! А шлем! Какая дорогая лошадь и какой чепрак!

Я никак не мог разделить восторги Магдалены. На мой взгляд, и доспехи, и шлем — вещи совершенно бесполезные, так что завидовать их владельцу мне не было никаких причин. Мне стало как-то грустно, что Магдалена перестала обращать на меня какое бы то ни было внимание, выбежала за ворота, чтобы как можно дольше любоваться железным человеком, и когда он наконец скрылся из виду и Магдалена вернулась, я сказал ей, что пойду домой.

— Домой? — удивилась она. — Это куда? В лес, что ли?

— Конечно, — ответил я. — Я же там живу.

Я думал, Магдалена постарается переубедить меня, как непременно сделал бы ее отец или Пяртель, но Магдалена кивнула головой и прошептала мне на ухо:

— Иди! Мне так нравится, что я знакома с парнем, который умеет оборачиваться волком и встречался с духами-хранителями. Это так здорово! Приходи проведать меня и научи какому-нибудь колдовству. Я знаю, это грех, но это так интересно. Согласен, Лемет?

— Я знаю только змеиные заклятья, — пробормотал я.

— Нет, ты знаешь куда больше! — сказала Магдалена. — Просто ты не хочешь рассказывать мне всего, я понимаю. Ладно, иди уж. Ты ведь ко всему прочему спас мне жизнь. Спасибо еще раз, дорогой мой оборотень!

Она чмокнула меня в щеку и убежала в дом. А я поплелся темнеющим лесом домой.

20

Едва я оказался среди деревьев, как наступил в темноте на что-то мягкое. Это что-то рыгнуло и стало грубо ругаться, и я понял, что наступил на валяющегося на земле Мёме.

— Прости, — сказал я. — Здесь такая тьма.

— Тьма! — презрительно бросил Мёме. — Конечно, после деревни глаза в упор ничего не видят. Там всё притупляется, начиная с соображения. Я только отхлебнул, и тут ты мне прямо на пузо наступил, дурак набитый. — Он вытер с лица брызги вина и облизал руку.

— Сожалею, — сказал я. — Но не надо валяться посреди дороги, можно бы устроиться и где-нибудь под кустом.

— Где тут в лесу дорога? — спросил Мёме. — Нет в лесу больше дорог, зверье бродит в зарослях, люди-то здесь больше не живут. Опустел лес, один ты да еще несколько шутов шатаются, нарушая покой мирных почивающих. Зачем ты сюда заявился? Ты же ходил в деревню, вот и остался бы там. Чего тебе здесь надо? В деревне, что ли, нет, кому на брюхе потоптаться?

— Нет, там никто на земле не валяется вроде кучи прелой листвы, — рассердился я. Мёме рассмеялся.

— Я не вроде прелой листвы, я и есть эта листва. Ты разве не чуешь запаха тлена?

— Чую. — Я действительно уловил этот запах, и хотя одежда моя еще хранила сладкий запах Магдалены, в лесу он быстро выветрился. — И я не удивляюсь. Ты погляди, на что ты похож!

Мёме снова засмеялся.

— Да, я превращаюсь в тлен. И не только я. Да и ты тоже. Ты чуешь свой собственный запах, несчастный балбес! Все мы истлеем и превратимся в прах, сперва твой дядя, потом я, а затем и ты. Мы все равно что прошлогодние листья, которые обнаруживаются по весне под растаявшим снегом, бурые, скукоженные. Мы принадлежим прошлому году, и наша судьба — потихоньку превратиться в прах, потому что на дереве уже проснулась новая жизнь и там наливаются новые, свежие зеленые почки. Ты, конечно, можешь пройтись по лесу, воображая, будто ты молод и полон сил и тебе есть, чем важным заняться, но фактически ты тлен, как и я. Ты смердишь! Принюхайся к себе! Принюхайся как следует! Эта гниль в тебе самом!

Он закашлялся, и я поспешил убраться, вся спина моя взмокла от страха. Мёме высказал то, чего я и сам давно опасался, — мучительное зловоние гниения исходило от меня самого, оно заразой пристало ко мне от дяди Вотеле. Когда в доме старосты Йоханнеса я уловил смрад разложения, я почувствовал самого себя!

Понятно, что этот запах исходил не от какой-то открытой гнойной раны, это не был и какой-то внутренний очаг болезни, нарыв в брюшной полости или в груди, и можно вполне уверенно утверждать, что никто, кроме меня, этого запаха не ощущал. Один только я улавливал свой запах, так же, как только сам человек может читать и понимать свои тайные мысли.