Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 35)

Ну не ужасно ли! Эти люди отрицают змеиные заклятья; всё ценное, чего полно в лесу, им неизвестно и чуждо, а духи-хранители, эти сказочные выдумки хийетарка Юльгаса, добрались и до деревни и вполне в ней прижились! Я растерялся. Что сказать? Утверждать, что никаких духов-хранителей нет, — Магдалена все равно не поверит, решит, что я скрываю от нее правду, так же как и способ обернуться волком. Но мне было противно нести околесицу, какую несли в лесу Юльгас и Тамбет. Я неопределенно пожал плечами.

— Я нечасто встречал их.

— Но встречал же? Какие они?

— Уф… Магдалена, мы же собирались слушать какое-то пение…

— Ты не хочешь рассказать мне о них! — зашептала Магдалена. — Понимаю! Тебе нельзя! Духи-хранители запретили тебе раскрыть их тайну. Но теперь я хотя бы знаю, что ты их видал. И можно рассказать подружкам, что знакома с парнем из лесу, который встречался с лешими и духами-хранителями! Вот они удивятся!

Она схватила меня за руку и увлекла за собой. Я ощущал ее теплую ладошку и больше всего боялся, что вдруг руки у меня от волнения взмокнут. Мы прошли мимо нескольких домов и наконец вышли туда, где много лет назад Инц убила монаха. Там неподалеку и находился монастырь. Магдалена подвела меня к стене и жестом велела сесть.

— Мы что — заходить не будем? — спросил я.

— Конечно, нет! Это мужской монастырь, туда женщинам нельзя. Да и тебе тоже, ты ведь не рыцарь и не монах, а обыкновенный мужик. Иноземцы мужиков в свои замки не пускают.

— Но твой-то отец бывал там. Я имею в виду, у папы и…

— Отец исключение. Потому все его и уважают, он у нас в деревне самый уважаемый человек. Он умеет разговаривать с иноземцами на их языке, он и меня научил. Знаешь, чего мне больше всего хочется? Чтобы какой-нибудь рыцарь пригласил меня к себе в замок! Так хочется увидеть, как они живут. Они же такие красивые, важные, все из себя! Какие у них доспехи! А шлемы с перьями! Знаешь, я верю, что когда-нибудь моя мечта исполнится. Иногда они зовут деревенских девушек к себе в замок, иногда, и далеко не всех. Надеюсь, мне повезет. Должно повезти! Я не переживу, если мне не повезет!

Из-за стен монастыря донеслось протяжное пение. Магдалена прильнула к стене и зажмурилась.

— Божественно, не правда ли? — прошептала она. — Как они поют! Обожаю эту музыку!

Что сказать про то пение? Звучало так, словно кто-то мается животом, стонет и подвывает, к тому же вскоре я почувствовал, что пение монахов усыпляет меня. Я расслабился, пение вилось вокруг моих ушей и словно мхом обволакивало голову. Рядом со мной благоухала Магдалена, я бы с удовольствием положил голову ей на плечо и заснул счастливым сном. Естественно, я не решался на это и изо всех сил таращил глаза. Песня тянулась и гудела, как будто кто-то стонет глубоко в подземелье, я зевнул, и мне в рот залетела муха. Выплюнул ее, и это немножко отогнало сон. Я глянул на Магдалену.

Обернув длинную юбку вокруг ног и опустив голову на колени, она подпевала монахам, и была такая славная и красивая, что пение монахов отступило для меня куда-то на задний план, я сосредоточился на Магдалене и стал потихоньку придвигаться к ней. Шее стало жарко, сердце билось от волнения, но в конце концов я достиг цели и оказался совсем рядом с Магдаленой. Я протянул руку к ее босой ноге и легонько коснулся лодыжки. При этом кровь с такой силой ударила мне в голову, что всё поплыло перед глазами. Я еще раз погладил ногу Магдалены. Но тут послышались голоса, и из-за угла монастыря показались деревенские ребята. Среди них и мой давнишний приятель Пяртель, которого я не видал уже годы.

19

Ребят было трое, кроме Пяртеля еще двое коротышек, на голову ниже него (да и меня), с широченными плечами, так что казались едва ли не квадратными. Потом я узнал, что такие мощные плечи — результат того, что человек тупо, изо дня в день пашет, тащится за быком, склонившись над сохой. А маленький рост — следствие плохого питания, понятно, что на хлебе да каше особо не вытянешься. К тому же рост для деревенских вообще помеха: чтобы жать серпом злаки, приходится сгибаться в три погибели, а если хребет чересчур длинный, спина начинает ныть. Коренастым недомеркам жить куда проще. Так и появляются пригодные для деревенской жизни уроды.

Пяртель башней возвышался над этими грибовидными существами, причем в плечах он ничуть им не уступал. Он стал настоящий богатырь, в нем мало что осталось от паренька, которого я знавал когда-то, вместе с которым ходил подглядывать за бабами, которые парились в лунном свете, и который был моим лучшим другом. Тем не менее я тотчас узнал его. А он — меня. Разглядывая меня, он сказал:

— Так это и вправду ты. Никак собрался наконец перебраться в деревню? Я-то думал, не соберешься.

— Никуда я не собрался. Просто Магдалена позвала меня сюда музыку послушать. Привет, Пяртель!

Пяртель поморщился.

— Я уж и позабыл это имя, а ты всё помнишь. Я же в последний раз, как мы встретились, сказал тебе. Меня теперь звать…

— Петрус, — сказал я. — Я помню.

— Точно, точно! — подтвердил Пяртель-Петрус. — А это мои друзья Якоп и Андреас. А это Лемет. Он из лесу.

Якоп и Андреас уставились на меня исподлобья и протянули руки. Тоже деревенская мода, непонятная мне, зачем друг друга постоянно щупать? Понимаю, если хочется коснуться любимой девушки, — это другое дело. Сестра Сальме тоже рассказывала, как приятно потрепать медведя, я, правда, никогда этого не делал, но в принципе допускаю, что густая медвежья шкура на ощупь теплая и щекочет ладонь. Гадюку тоже приятно погладить, она такая шелковистая. Но пятерня деревенского парня шершавая, грязная и липкая, под ногтями хлебные крошки. После такого рукопожатия захочется долго-долго отмачивать руку в холодной родниковой воде. Тем не менее виду я не подал, но из уважения к местным обычаям пожал обоим руки, здоровенные неуклюжие лапищи, напоминающие ноги зверолюдей.

— Мы думали, в лесу больше людей и не осталось, — сказал Андреас. — Отчего ты раньше не выбрался? Болел, что ли?

Я хотел было сказать, что болел всего раз в жизни — после того, как поел отвратного ржаного хлеба, но я не имею привычки при первой же встрече ссориться с человеком. Я просто пожал плечами и пробормотал что-то неопределенное.

— Ничего, — отечески произнес Якоп. — Лучше поздно, чем никогда. Ты уже присмотрел себе место для подсеки, чтобы поле разбить?

— Нет, — ответил я, на сей раз честный ответ не звучал оскорбительно.

Якоп немедленно принялся давать мне советы, но тут, к счастью, в эту бессмысленную болтовню вмешалась Магдалена:

— Ребята, тише. Монахи запели! Давайте послушаем!

Пяртель и его дружки сели на землю и на какое-то время умолкли.

— Здорово наяривают, — заметил наконец Пяртель. — Ты, Лемет, небось, раньше и не слыхал такого?

— Где ж ему такое услышать, он же в лесу жил, — сказал Андреас. — Монахи-то не ходят петь в лес! Нам просто повезло, что они решили монастырь возле нашей деревни поставить. А то хоть за море отправляйся, если захочется настоящий хорал послушать.

— Чего? — спросил я.

— Хорал! — повторил Андреас. — Эта музыка хорал называется. Она теперь во всем мире высоко ценится. Тебе тоже нравится, а?

— Да, — осторожно сказал я, согласиться показалось мне самым безопасным, тогда как сказать «нет» скорее всего привело бы к ссоре. — Только я ни слова не понимаю.

— Ну понятно, это же латынь! — сказал Пяртель. — Хоралы и поют на латыни, так повсюду заведено. Это мировая музыка!

— Ребята, да помолчите же! — вскипела Магдалена, поднялась и отошла в сторонку. Снова села, прижалась ухом к монастырской стене и даже глаза закрыла, чтобы лучше сосредоточиться.

— Мы подумываем тоже научиться петь хоралы, — прошептал Андреас. — Девкам они страсть как нравятся. У монахов баб пруд пруди, стоит им запеть, как все бабы шалеют от восторга.

— Да, мы даже уже устраивали спевки, — подтвердил Пяртель. — Что-то получается, только одна беда — у нас в хоре нет кастрата.

— Кого-кого? — спросил я.

— Кастраты — самые знаменитые певцы, — стал объяснять Якоп. — Тут в монастыре один такой есть, поет так звонко, что твой жаворонок. Это оттого, что у него яйца отрезаны.

— Это ж больно! — искренне воскликнул я. Мне еще никогда не приходилось слышать ничего столь непотребного.

Андреас хмыкнул презрительно:

— Сразу видать, что ты из лесу! Больно! При чем здесь больно! Во всем мире режут яйца! Староста Йоханнес сам говорил, что в Риме, где живет Папа, у половины мужиков нет яиц, и они поют так красиво, что хоть стой, хоть падай. Это там мода такая! Йоханнес говорил, что вообще-то и ему хотели яйца отрезать, какой-то епископ этим занимался, но, к сожалению, что-то помешало, а потом ему надо было уезжать, так это дело и сорвалось. В наших краях этим не занимаются. Знамо дело, медвежий угол.

Мысленно я поблагодарил судьбу, что деревенский староста Йоханнес остался при своих яйцах, ведь иначе не было бы Магдалены, был бы только старик, который заливается жаворонком, — жуткая картина, мороз по коже! Но Пяртель и его дружки, кажется, были и впрямь опечалены. Они сидели, слушали пение монахов и чесались в паху, и это почесывание не давало им забыть о своем несовершенстве.

— Можно ведь и при яйцах петь, — заметил я.