Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 20)

Понятно, что покорение Крыма не могло не интерпретироваться как возвращение исконно русских земель.

Россия наложила руку На Тавр, Кавказ и Херсонес, И распустя в Босфоре флаги, Стамбулу флотами гремит, —

писал Державин (I, 182), а позднее в «Объяснениях на сочинения» пояснял: «В то самое время обузданы Кавказские орды и Херсонес, древний город князей российских, возвращен России» (Там же III, 604).

Достаточно полное представление об идейном комплексе, лежавшем в основе политики России, можно получить из биографии Потемкина, принадлежавшей перу его племянника и сотрудника генерала А. Н. Самойлова, участника переговоров о присоединении Крыма к России и активного деятеля потемкинской администрации в Новороссии (см., напр.: Людольф 1892, 174; Семевский 1875, 668). Биографическая ценность труда Самойлова обычно оценивается невысоко из‑за его апологетического тона, по сути уже переходящего грань, которая отделяет биографию от агиографии. Однако ценность свидетельств Самойлова в другом: его близость к дяде и благодетелю, так же как и полное преклонение перед ним, позволяют нам видеть в рассуждениях биографа более или менее достоверное воспроизведение заветных мыслей и оценок светлейшего.

По словам Самойлова, Потемкин

не мог безболезненно взирать, что варвары сии, поработя новый Рим, Древнюю Грецию <…> повергнув греков и других христиан в поносное рабство, вменяли в достоинство величия своего искоренение просвещения. <…> Будучи на берегах Дуная, по сведениям его в отечественной истории с любопытством отыскивал те места, где Святослав пожинал лавры побед, строил города12 <…> искал в душе спокойство Херсони, пред коим Св. Владимир приемлет просвещение России верою Христовою.

Самойлов говорит о деятельности Потемкина в Новороссии и Крыму: об основании городов, устройстве промышленности и торговли. Однако наибольшей патетичности достигает его тон, когда он касается осуществленной по инициативе Потемкина революции в крымской топонимике:

Но чтоб более поразить умы блистательностью деяний великия Екатерины, чтоб отрясть и истребить воспоминание о варварах <…> в покоренном полуострове возобновлены древние именования: Крым наречен Тавридою, близ развалин, где существовал древний Херсонес, из самых тех груд камней при Ахтиярской гавани, возник Севастополь, Ахт Мечет назван Симферополь, Кафа Феодосией, Козлов Евпаторией, Еникаль Пентикапеум, Тамань Фанагорией и проч. <…> Словом, новый свет просиял в древнем Понтийском царстве под руководством завоевателя Тавриды, и беспрепятственно первый шаг сделан к очищению Европы от Магометан и к покорению Стамбула.

А в письме греческому архиепископу Никифору Потемкин обещает даже «назвать Таганрог Спартой» (Баталден 1982, 69).

Ход мысли Потемкина, воспроизведенный Самойловым, в высшей степени интересен. Россия возвращает себе свою древнюю святыню, и это возвращение сопровождается интенсивной эллинизацией покоренной земли. Русские приходят в провинцию, некогда принадлежавшую Греции, вновь сообщают ей ее греческий облик и заново обретают свою веру и историю, тоже отчасти превращаясь в греков. При этом и сами греки, освобождаясь от рабства, вновь становятся собой под российской эгидой.

Цирцея от досады воет, Волшебство все ее ничто. Ахеян, в тварей превращенных, Минерва вновь творит людьми. Осклабясь, Пифагор дивится, Что зрит он преселенье душ, Гомер из стрекозы исходит И громогласным своим пеньем Не баснь, но истину поет, —

писал Державин в своей оде «На приобретение Крыма» (Державин I, 183). Тема возрождения греков и греческого духа в связи с завоевательными планами России была достаточно широко распространена еще в оде времен Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., но Державин со свойственным ему гиперболическим размахом довел ситуацию до предела. Минерва-Екатерина делает греков не только из рабов героями, но из скотов – людьми, а ее мирный подвиг становится исполнением пифагорейских таинств. Возвращенный к своему природному естеству Гомер наконец может воспевать не баснословные предания троянских походов, но истинные свершения российской Афины.

Идея, что расширение Российской империи на юг есть исполнение сокровенных пророчеств Гомера, не была изобретением Державина. В 1775 г. в предисловии к поэме, написанной в честь Кучук-Кайнарджийского мира, русский литератор греческого происхождения Антоний Палладоклис тоже вспоминал Гомера:

Счастлив Ахиллес, по изречению великого Александра, что описателем своей храбрости имел Омира. В сей войне между мстителями за похищенную у многих народов свободу и между ее похитителями и <…> по справедливости был бы назван счастливым Омир, если б он ныне воскрес, что нашел бы он тут <…> много Агамемнонов, Ахиллесов, Еантов, Диомидов и Одиссеев, иройски при предводительстве Паллады отличающихся. <…> Громкое и благогласное его пение заглушено б было вечногремящею победоносною Ея Императорского Величества оружия славой, которую Херсонисская эпоха, шум разделенных волн Азовского и Черного моря <…> проповедают.

В 1787 г. в дни крымского путешествия Екатерины был напечатан стихотворный перевод «Илиады» Ермила Кострова. Посвящая перевод монархине, Костров, в частности, писал:

Он (Гомер. – А. З.) в песнех сладостных витийственным искусством Еще в свой мрачною покрытый мглою век О славе дней твоих, владычица, предрек! Живая кисть его, Минерву описуя, И щит ее и шлем очам изобразуя, Явила в истине россиян божество И храбра севера над югом торжество.

Победа греков над троянами, вопреки географической реальности, становится победой севера над югом, то есть прообразом войн, которые ведут российские полководцы с турками:

Под сению твоих бесчисленных эгидов Ахиллов зрели мы, Аяксов, Диомидов, Со именем небес, со именем твоим Стремивши молнию в Стамбул и буйный Крим. <…> Взвивающийся твой над Геллеспонтом флаг Есть ужас варварам, источник грекам благ. Почий Гомер, почий средь лавра и оливы, Сколь вымыслы твои приятны, справедливы! О россах истинно предчувствие твое, В Екатерине зрим его событие.

Связь Турецкой кампании 1768–1774 гг. и российской экспансии на юг с Троянской войной, по-видимому, становилась в эти годы общим местом. Фабулу эпических поэм Хераскова, которые, в соответствии с их жанровой природой, призваны были стать основой национального мифа, составляет осада города, таящего в себе заветную красавицу. Причем если в «Россиаде» (1779) таким городом оказывается осажденная Иваном Грозным Казань, то во второй поэме, писавшейся в первой половине 1780‑х гг., Херасков находит более адекватную точку этого гео-политико-эротического тяготения российской судьбы. Князь Владимир должен обрести и христианскую веру, и греческую княжну в Таврическом Херсонесе:

В уме его Херсон и греческа княжна. Одно рождает в нем несытый гнев отмщенья, Другое – нежные любови ощущенья.

Вера, как и невеста, завоевываются в Тавриде силой, и в итоге —

Соединился князь со греческой княжной, Запечатлелся ад священною печатью, И озарилася Россия благодатью.

Разумеется события давних веков оказываются лишь прообразом будущих побед Екатерины:

Предрек уже тогда, предрек мятежный Тавр, Что в недрах сокрывал Екатерины лавр, Который обовьет Российскую корону И будет от срацин оградою Херсону.

Поэма Хераскова была начата примерно в 1779‑м, когда была завершена «Россиада», а вышла в 1785 г. Естественно предположить, что последние песни поэмы, в которых речь, собственно, и идет о херсонском походе, создавались в 1783–1784 гг., когда происходило присоединение Крыма.

Как уже говорилось, Екатерина относилась к выбору имен для своих внуков с исключительной тщательностью. Показательно, что родившаяся в 1784 г. дочь Павла Петровича и Марии Федоровны получила имя Елена. Конечно, в первую очередь, оно было подсказано византийской историей (см.: Рубан 1784), но, поскольку греческое христианство и античность были в сознании людей тех лет связаны самым тесным образом, гомеровские коннотации в имени новорожденной великой княжны не могли не присутствовать. Екатерина в письме к Гримму, признаваясь, что сама дала внучке имя, называет ее «Еленой прекрасной» (СбРИО XXIII, 326).

В «Оде на приобретение Крыма» Державин обращается к исключительно редкому у него белому стиху, отчетливо связывая эту новацию с античным колоритом. Посылая свою оду в «Собеседник любителей российского слова», он писал в сопроводительном письме: «Не безвестно, что древние писали стихи свои без рифм, чему и новейшие лучшие авторы подражали и подражают. Для опыта, покажется ли и нашей почтенной публике сей образ на нашем языке стихотворства и можно ли продолжать оный, написана сия ода…» (Державин I, 182). В стремлении эллинизировать русский стих Державин не был одинок, еще раньше, с 1775 г., Петров экспериментировал с формами пиндарической оды (см.: Гаспаров 1984, 99; Берштейн 1992, 83–84). Его оды Потемкину 1777 и 1778 гг. в 1780‑м и 1781‑м выходят в двуязычных изданиях с переводом en regard на греческий язык, сделанным Г. Балдани, а в оде 1782 г. поэт, кажется, впервые на русской почве пытается точно воссоздать форму древнегреческой хоровой лирики со строфами, антистрофами и эподами.

Воздвигать свою новую Элладу Екатерина и Потемкин начали до покорения Крыма. Сразу же после Кучук-Кайнарджийского мира на новых землях закладываются новые города Херсон и Славянск (СбРИО XXVII, 50–51). Смысл названия этих городов вполне очевиден. Херсон должен был напомнить о Таврическом Херсонесе, а Славянск – о легендарном городе древних русов близ Новгорода. «Наречением сим возобновляем мы также и те знаменитейшие названия, которые от глубокой древности сохраняет Российская история, что наш народ есть единоплеменный и сущая отрасль древних славян, и что Херсон был источник христианства для России, где по восприятии князем Владимиром крещения, свет благодатныя веры и истинного богослужения просиял и насажден в России», – писала Екатерина в указе от 9 сентября 1775 г. о создании Херсонской и Славянской епархии (ПСЗ № 14366). Епархии был придан исключительно высокий статус, а архиепископом в нее был назначен один из ведущих деятелей греческого просвещения Евгений Булгарис, за несколько лет до того переехавший в Россию. Одновременное основание крепостей с греческим и славянским названиями должно было символизировать единство христианских народов на границе с Турцией.