Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 19)
«Разоблачение, или Женщина-франкмасон». Английская карикатура на шевадье д’Эона. Британский музей
Известно, что Англия была родиной и столицей европейского масонства, накопившей ко времени пребывания там русского одописца огромный объем масонской апологетики и антимасонской полемики, в которой вольных каменщиков обвиняли и в черной магии, и в тайных политических умыслах, и в вульгарном корыстолюбии (Робертс 1972, 58–89). На протяжении второй половины XVIII в. масонское движение распространилось по всей Европе, вовлекая в свою орбиту все новые страны. Во Франции членами лож были первый руководитель Королевского секрета принц Конти, многие видные аристократы, включая, возможно, короля Людовика XV (Там же, 49). По словам исследовательницы европейского мистицизма XVIII в. М. К. Шушард, Королевский секрет состоял по большей части из «шотландских масонов» (Шушард 1992, 95). По ее утверждению, многолетним тайным агентом Секрета был знаменитый шведский мистик и масон Эмманюель Сведенборг, умерший в 1772 г. в Лондоне (Там же, 95–98).
Невозможно сказать, какого рода сведениями на этот счет мог располагать Петров, но о вступлении в Лондоне в Великую ложу Англии шевалье д’Эона ему должно было быть известно: в 1773‑м в Лондоне и Париже продавалась карикатура на д’Эона, высмеивавшая принадлежность к масонству лица неочевидного пола (Кейтс 1995, 204–207). Масоны играли значительную роль и в руководстве Ост-Индских компаний, филиалы лож открывались в Бенгалии и на Суринаме (см.: Робертс 1972, 31; Джейкоб 1991, 177). В это же время масон Дж. Робайсон, английский математик и инженер, преподававший в Кронштадте, где существовала активно действовавшая английская масонская ложа, пытался пригласить в Россию создателя «огневой машины» Джеймса Уатта (см.: Кросс 1971, 54–56; Забаринский 1936, 71–72).
Бурно росли и русские масонские ложи. В 1772 г. один из приближенных Екатерины, И. П. Елагин, получил патент от той же Великой ложи Англии на звание Провинциального великого магистра России. Получать патент в Лондон приехал секретарь Елагина драматург В. И. Лукин (Кросс 1971, 48–52). Среди русских масонов числились политические противники покровителя Петрова Г. А. Потемкина, и прежде всего Н. И. Панин и литературные противники самого Петрова – А. П. Сумароков, В. И. Майков, Н. И. Новиков и др. (см.: Вернадский 1999, 311–312).
Однако, в отличие от Англии и Франции, Россия почти не имела традиции антимасонской пропаганды (см.: Смит 1999). Похоже, что Петров был первым российским литератором, усмотревшим в распространении масонства угрозу государственным интересам России. Равновесие сил и европейская конфедерация, Руссо и Бентам, секретная дипломатия Людовика XV и Ост-Индские компании, паровой двигатель и скандал вокруг пола шевалье д’Эона, свободная лондонская пресса и давние российские представления о святой земле, со всех сторон окруженной врагами, составили адскую смесь, которую незаурядный поэтический дар Петрова претворил в произведение, заслуживающее того, чтобы войти в анналы русской политической мысли.
Глава III. Эдем в Тавриде
«Греческий проект» стал долгосрочной стратегической целью российской политики в первые годы после заключения Кучук-Кайнарджийского мира. Однако и ход военных действий, и мирные переговоры, и дипломатическая борьба в Европе показали Екатерине и ее ближайшим сотрудникам, что проект невозможно осуществить без ряда промежуточных этапов. Самым важным из шагов, которые предстояло предпринять, было присоединение Крыма.
Стратегическое и культурное значение Крыма было осознано творцами российской политики далеко не сразу. В ходе первой Русско-турецкой войны в начале 1770‑х гг. Екатерина писала в рескрипте графу Н. И. Панину: «Совсем нет Нашего намерения иметь сей полуостров и Татарские орды, к оному прилежащие, в Нашем подданстве, а желательно только, чтоб они отторгнулись от подданства турецкого и остались навсегда в независимости. По положению Крыма и тех мест, на которых и вне оного татары живут, а не меньше и по свойству их, они никогда не будут полезными Нашей империи подданными, никакие порядочные подати не могут быть с них собираемы» (Екатерина 1871, 1). Екатерина в основном воспроизводила в этом письме оценки, содержавшиеся в докладе М. Л. Воронцова «О малой Татарии», поданном императрице в 1762 г., сразу же после ее вступления на престол (см.: Дружинина 1955, 65–68) и составлявшем на протяжении 1760‑х гг. основу крымской политики России.
Эта программа-минимум была реализована в 1774 г., когда по Кучук-Кайнарджийскому миру Крым был исключен из состава Оттоманской империи и провозглашен формально независимым государством во главе с пророссийски ориентированным ханом Шагин-Гиреем. Однако к этому времени или вскоре после этого виды императрицы резко переменились. Аннексия Крыма была предусмотрена как планом Потемкина, по некоторым данным, поданным императрице в середине 1770‑х гг., так и написанным, вероятно, в 1780‑м меморандумом Безбородко, в котором доктрина российской восточной политики получила окончательное оформление (см.: Самойлов 1867, 1012; СбРИО XXVI, 385).
Крым был присоединен к России после сложных политических маневров в апреле 1783 г. (о присоединении Крыма см.: Дубровин 1885–1889, где опубликованы основные документы с русской стороны; «турецко-татарская» сторона представлена в работе: Фишер 1970; о колонизации Крыма см.: Дружинина 1959; см. также обзорную статью: Раев 1972). По мнению английского посла Дж. Харриса, аннексия Крыма была авантюрой Потемкина, предпринятой при сопротивлении всего кабинета министров, и от исхода которой зависело продолжение его фавора и влияния. «Если все провалится, – писал Харрис, – он погиб, если он достигнет успеха, он станет сильнее, чем прежде» (Харрис I, 516). Мы знаем, что Потемкин действовал согласно прямым распоряжениям императрицы, однако его роль в принятии соответствующих решений не подлежит сомнению.
Успех крымской кампании превзошел все ожидания. В декабре, после примерно полугода политической неопределенности, присоединение полуострова к России было признано Турцией. Таким образом, вопреки ожиданиям, дело обошлось без войны. Именно это обстоятельство произвело наибольшее впечатление на русское общественное мнение. Приобретение столь важной провинции без единого выстрела свидетельствовало о мощи России лучше, чем любые победы, и одновременно символически указывало на органичность этого расширения границ империи.
писал Е. Костров (I, 94–95).
еще раньше восхищался Державин в оде 1784 г. «На приобретение Крыма» (Державин I, 182). Позднее в «Объяснениях…» Державин вспоминал, что завоевание Крыма было составной частью более масштабного замысла. К строке «И возрастает Константин» поэт дал чрезвычайно характерное пояснение: «Отношение к Константину Палеологу, царю константинопольскому, с которого смертью пало греческое царство, и что наместо его возрастает великий князь Константин Павлович, которого государыня желала возвесть на престол, изгнав Турков из Европы, и для того обучен был греческому языку. Какие замыслы! человек замышляет, а Бог исполняет» (Там же III, 604). В начале александровской эпохи, когда диктовались «Объяснения…», «греческий проект» из сферы практической политики переместился в область великих фантазий, однако в середине 1780‑х приобретение Крыма выглядело лишь прелюдией к еще более великим свершениям. Автор анонимно изданной оды 1784 г. «Великой Государыне Екатерине II на приобретение Крыма», как и Державин, видел в политическом триумфе России залог ее грядущего господства на Востоке:
Стоит отметить, что на обложке экземпляра оды, находящегося в библиотеке МГУ, почерком XVIII в. написано: «Г-на Петрова» (см.: СКРК II, 338). Эта атрибуция не может быть безусловно доказана, но выглядит в высшей степени вероятной, исходя из круга выраженных в оде идей и ее поэтического строя. Возможное авторство Петрова делает текст особенно значимым. Поэт часто отражал в своих одах заветные мысли своих патронов, а его геополитическая метафорика не оставалась без влияния на адресатов од.
Помимо своего выигрышного стратегического положения, Крым обладал для России громадным символическим капиталом. Он мог репрезентировать сразу и христианскую Византию, и классическую Элладу. Это была территория, колонизованная в древности Грецией и богатая античными памятниками. С приобретением Крыма Россия получала свою долю античного наследства, дававшего ей право стоять в ряду цивилизованных европейских народов. С другой стороны, именно с берегов Черного моря брало начало русское христианство. «Таврический Херсон – источник нашего христианства, а потому и людскости, уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое», – писал Екатерине Потемкин в августе 1783 г. по занятии Крыма (Екатерина и Потемкин 1997, 180). В Херсонесе Таврическом некогда принял крещение и вступил в брак с греческой царевной Анной князь Владимир, положив начало тому преемству, которое лежало в идеологической основе «греческого проекта». Достигнув наконец места, где она обрела свою веру и впервые встретилась с греческой культурой, Россия должна была двинуться дальше к историческому центру этой веры.