Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 21)
Несколькими годами позднее Потемкин обращался к Евгению с просьбой написать историю Новороссии: «Как вы соединяете в себе знания разных веков, то вы наш Исиод, Страбон и Златоуст. Возьмите же труд сделать описание историческое нашего края, что он был в древности, где искони были славные мужи и обилующие грады: Ольвия, Мелитополь, острова Ахиллесова пути <…> Борисфен, носящий на себе флоты Россов древних, не даром тако наименован; брега же его напоминают светлый путь Первозванного Андрея, проповедавшего спасение отцам нашим» (Потемкин 1879, 19). Из двух запланированных Екатериной городов Славянск так и не был построен, в то время как Херсону было суждено бурное развитие.
В том же 1775 г. в Петербурге для обучения в основном греческого юношества был основан Корпус чужестранных единоверцев, а в 1779 г. он был переведен в Херсон (ПСЗ № 15658; см.: Арш 1970, 134–135). Во второй половине 1770‑х гг. на новороссийские земли шло массовое переселение иностранцев, в том числе и из Крыма, еще находившегося под властью ханов.
писал в оде Потемкину 1778 г. Петров (I, 180–181).
Конечно, набросанная Петровым картина – не столько изображение реальной колонизаторской деятельности Потемкина, сколько одическая метафора мирового господства. В реальности Потемкиным были созданы несколько греческих, армянских, молдавских, албанских и сербских поселений. Что до эфиопов, то поэт мог иметь в виду служившего в Новороссии генерала Ганнибала. Об «индеянах» на русской службе в те годы нам ничего не известно. Однако преображение разных народов в единое целое – это задача империи, заново и на других идеологических основах формирующей себя в причерноморских степях.
В оде Потемкину 1782 г. в центре внимания Петрова вновь оказалась этническая пестрота потемкинских владений, где находят приют «даже чуждые народы от дальних света стран»:
Стремление Потемкина заселить вверенную ему Новороссию выходцами из разных краев становится символом грядущего единения народов в новых провинциях Российской империи. Вавилонский грех здесь преодолен, и все народы соединяются, замыкая под российской эгидой исторический круг всемирной цивилизации.
Соперничество с Петром и Петербургом, и в целом с Балтийским ареалом, пронизывает всю деятельность Потемкина. Не случайно Самойлов называет его политическую доктрину «восточной системой», явно противопоставляя ее «северной системе» Н. И. Панина, видевшего естественное место России в сообществе северноевропейских государств (см.: Грифитс 1970). При этом с изменением в 1780‑е гг. политической обстановки перспективы скорой реализации «греческого проекта» становятся все более туманными и отодвигаются в неопределенное будущее. Соответственно крымская тема перестает быть побочной при константинопольской и обретает все большую самостоятельность.
«Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, – писал Потемкин Екатерине в 1783 г., – средняя – Москва, а Херсон Ахтиярский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лутчий выбор» (Екатерина и Потемкин 1997, 172). В другом письме, написанном в тот же день, светлейший просил императрицу «воззреть на здешнее место, как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками. Тут ты не следуешь по стезям другого» (Там же, 173). О том, что Потемкин «стремился произвести на юге то во славу императрицы своей, что великий Петр совершил на севере», писал Самойлов (1867, 1203), однако речь шла, по-видимому, и о большем – о глобальной переориентации всей российской политики, культуры и самосознания.
Разумеется, эта программа была инициирована и поддержана императрицей. «Как сему городишке (Очакову, еще находившемуся под турецким контролем. –
Екатерина II, путешествующая в своем Государстве в 1787‑м году. Гравюра Жан-Жака Авриля по оригиналу Фердинанда де Мейса. Санкт-Петербург, Москва, Париж: у купца Клостермана, у автора, chez Avril Graveur, 1790
Маршрут и хронология этого путешествия были разработаны с исключительной тщательностью. Екатерина должна была выехать из Петербурга сразу после новогодних праздников, проехать по зимним губерниям Великороссии, провести конец зимы и первую половину весны в Киеве, в землях, во главе которых стоял герой Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. фельдмаршал Румянцев, прибыть в потемкинские владения в Новороссии в начале мая и последние его две недели провести в Крыму. Движение высочайшей свиты на юг совпадало с весенним оживлением природы. Именно в Херсоне к императрице и сопровождавшим ее иностранным послам должен был присоединиться австрийский император Иосиф II, путешествовавший под именем графа Фалькенштейна (анализ крымского мифа в интерпретации европейских спутников Екатерины см.: Вулф 1994, 126–141).
Важной составляющей путешествия, связывающей его с «греческим проектом», должно было быть присутствие в свите императрицы великих князей Александра и Константина. Екатерина собиралась взять с собой внуков, несмотря на упорное сопротивление их родителей: цесаревича Павла Петровича и его жены Марии Федоровны. Однако корь, случившаяся с одним из великих князей, заставила императрицу отказаться от этого замысла. Именно в Крыму в присутствии иностранных послов и графа Фалькенштейна должно было 21 мая пройти торжество по случаю дня святых Елены и Константина (см., напр.: СбРИО XXIII, 411), призванное зафиксировать преемственность России по отношению к Восточной Римской империи.
Еще более значимой, чем итинерарий, была программа екатерининского путешествия. Начало изучению этой программы как своего рода символического текста было положено статьей А. М. Панченко «Потемкинские деревни как культурный миф» (Панченко 1983). Анализируя мотивы потемкинской мифологии, исследователь обращает внимание на военно-государственную тематику: флот, армию, цивилизацию, оставляя без объяснений целый пласт важнейших историко-культурных ассоциаций. Так, эпизод с амазонской ротой Панченко толкует как «проявление того прихотливого самодурства, которым славился Потемкин» (Там же, 96; об «амазонской роте» см.: Дуси 1844). Между тем парад экзотически разодетых «вооруженных женщин» перед двумя императорами вводит в ассоциативную сферу путешествия скифскую тему.
В 110–117 параграфах четвертой книги «Истории» Геродота рассказывается о воинственных женщинах, вступивших в брак со скифами, от которого на свет появилось скифское племя савроматов (сарматов). Между тем древние скифы не только были некогда обитателями Северного Причерноморья, но и почитались в ту пору в официальной историографии одними из прародителей славян. Как раз в 1787 г. вышли в свет «Записки касательно российской истории» Екатерины II. Здесь уже с явной ориентацией на новую этническую ситуацию, возникающую в завоеванных областях, императрица указывала, что скифами греки называли «славян, сармат и татар» (Екатерина VIII, 12). Екатерина описывает быт скифских племен с очевидным сочувствием и с проекцией на выстраиваемую ею в те же годы концепцию русского национального характера:
Дария, царя персидского, они со стыдом прогнали. Кир со всею армией против скифов удачи не имел. <…> Римлянам скифы никогда покорны не были. Один Александр Македонский имел успех противу скифов и заключил с ними союз. <…> Северные скифы одного языка со славянами. <…> У них были самовластные государи. Скифы терпеть не могли, чтоб другие народы сказывались старейшими. Они почитали дружбу и добродетели, любили неустрашимых, пренебрегали богатство, имели скотоводство, одевались зимою и летом в равную одежду. Были всегда на коне, оружие лучшее их щегольство, суд отправляли, рассуждая здраво, письменного закона не имея, пороки наказывали строго. Храбрость и справедливость скифов в похвале были у соседних народов. <…> Жены езжали с мужами на войну.