Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 14)
Известие о заключении мира застало Петрова в Лондоне, где он находился в качестве воспитателя Г. И. Силова, по правдоподобному предположению И. Ф. Мартынова, молочного брата наследника престола Павла Петровича (см.: Мартынов 1979, 29–30; ср.: Кросс 1976; Кросс 1996, 249–253; Жуковская, рукопись). Вскоре Петрову и Силову пришло распоряжение Екатерины возвращаться в Россию. В ответном письме от 24 августа поэт поздравил императрицу с успешным окончанием войны, сообщил, что пока не нашел в себе достаточно вдохновения, чтобы сочинить на этот случай оду, и попросил позволения задержаться в Англии, чтобы «держать руку с пером ко столу до тех пор пригвожденну, пока дело не окончит» (Оболенский 1858, 528). Несколько позднее, 5 сентября, с аналогичной просьбой о продлении своего пребывания за границей обратился к Екатерине и воспитанник Петрова (Там же, 529–530).
Нет никаких сведений о реакции императрицы на эти ходатайства. Известно, что Силов скончался по пути домой, но точная дата его смерти не установлена. И. Ф. Мартынов обнаружил распоряжение Екатерины возместить Петрову расходы, связанные с похоронами Силова, датированное 7 мая 1776 г., и на этом основании предположил, что тот умер полутора-двумя месяцами раньше (Мартынов 1979, 30). Это, однако, совершенно неочевидно. Петров мог ждать причитающегося ему возмещения сколь угодно долго, а ряд его опубликованных писем дает серьезные основания заключить, что не позже осени 1775 г. он уже был в Петербурге (Петров 1841, 49–50; ср.: Шляпкин 1885, 394–395). Все же возможно, что некоторую отсрочку, по крайней мере до весны 1775 г., Петрову удалось получить. Даже если истолковывать ссылку на необходимость «держать руку с пером ко столу пригвожденну» как уловку, чтобы задержаться за границей, то все равно ясно, что ода была результатом длительной и напряженной работы, начатой в Лондоне и завершенной, скорее всего, по пути домой или уже в России. Посылая монархине экземпляр, Петров был вынужден извиняться за столь позднее поздравление (Шляпкин 1885, 393).
В свое время Екатерина отпустила Петрова в Англию после его многократных просьб. Для человека, наделенного интересом к политическим проблемам, пребывание в Лондоне представляло собой в ту эпоху единственную в своем роде школу. Свободная пресса, отчеты о парламентских дебатах, открытая борьба между правительством и оппозицией давали совершенно иной опыт причастности к большой политике, чем тот, который Петров мог вынести из своей близости к двору, положения чтеца Екатерины II и дружбы с Потемкиным.
Годы, проведенные поэтом в Лондоне, были на редкость богаты международными катаклизмами. Первый раздел Польши между Россией, Пруссией и Австрией, переворот, осуществленный королем Густавом III в Швеции, разгром прорусской партии в Стокгольме, поставивший Россию на грань еще одной войны на севере, начало волнений в английских колониях в Северной Америке, смерть более полувека правившего Францией короля Людовика XV и смена кабинета в Париже – все эти события мгновенно становились предметом самой яростной и открытой полемики в обществе, в печати и на парламентских трибунах. Столкновение двух совершенно различных политических культур, с которыми довелось соприкоснуться Петрову, многое определило в его взглядах и решающим образом сказалось в оде, завершившей лондонский период его жизни.
«Ода Ее Императорскому Величеству Екатерине Второй на заключение с Оттоманскою Портою мира» – одна из самых больших петровских торжественных од. В ней четыреста семьдесят строк. В центре нашего внимания будет ее средняя часть, свободная от ритуальных славословий императрице и содержащая изложение принципиальных воззрений автора. Отправной точкой для анализа итогов и последствий закончившейся войны ему служит общеизвестный факт – в 1768 г. Турция объявила войну России, в значительной степени поддавшись подстрекательским увещеваниям парижского кабинета:
Титульный лист «Оды на заключение с Оттоманскою Портою мира» В. П. Петрова
В этих антифранцузских выпадах не было ничего нового. Еще до начала войны Екатерина была хорошо осведомлена о постоянном давлении, которое глава французского кабинета и министр иностранных дел герцог Шуазель оказывал через посла Франции в Константинополе Верженна на турецкого султана, побуждая его начать войну с Россией. По расчетам Шуазеля, война на юге должна была связать руки Екатерине и отвлечь ее от агрессивной политики в Польше. Расчеты эти оказались совершенно ошибочными, поскольку именно Русско-турецкая война и создала ситуацию, в конечном счете приведшую к разделу Польши. Однако в 1768 г. нерешительность султана, опасавшегося военного столкновения, настолько раздражала Шуазеля, что он решился отозвать Верженна, считая, что новый посол Сен-При лучше справится со сложным поручением. Однако Сен-При еще не успел прибыть в Константинополь, когда война была объявлена (см.: Мерфи 1982, 151–161; о взглядах Екатерины на причины войны см. ее переписку с Фридрихом II: СбРИО ХХ, 252–280 и др.). В «Оде на войну с турками», вышедшей еще в 1769 г., Петров писал о роли Франции в разжигании конфликта:
Общий набор мотивов остается у Петрова в общих чертах неизменным: он по-прежнему усматривает причины возникновения войны в закулисных интригах французской дипломатии, с завистью относящейся к российской мощи и стремящейся загребать жар чужими руками. Однако по прошествии шести лет поэт стремится дать политике Франции более глубокое теоретическое обоснование – теперь он видит ее корни в господствующей в европейской политической мысли доктрине баланса сил.
Теоретики дипломатии XVIII в. были убеждены, что в основе системы международных отношений лежит равновесие между державами, не позволяющее ни одной из них претендовать на мировое господство. В своей прославленной книге «Век Людовика XIV» Вольтер связывал надежды на продолжительное спокойствие с тем страхом, который две половины Европы внушали друг другу. По общему мнению, сложная и колеблющаяся система союзов и международных договоров была лишь внешним выражением этого фундаментального баланса и средством его поддержания. «Никогда раньше и никогда после никакая отдельная идея не могла претендовать на то, чтобы служить организующим принципом, через призму которого рассматривались все отношения между государствами. <…> Равновесие сил стало универсально принятой и отчетливо сформулированной догмой <…> страх и зависть, институционализированные системой баланса сил, объявлялись необходимой основой международных отношений», – пишет о развитии политической мысли в XVIII в. историк европейской дипломатии М. С. Андерсон (1989, 163–164).
По словам одного из английских публицистов этого времени, «правило нашей политики состоит в том, что если один из государей слишком возвысился, другие государи должны составить союз, чтобы опрокинуть его или, по крайней мере, помешать ему возвышаться дальше» (Там же, 164). Утрехтский мир 1713 г. гарантировал разделение испанской и французской династий на вечные времена, «для того чтобы мир и спокойствие Христианских держав были установлены и поддерживались в рамках справедливого равновесия сил, являющегося самым лучшим и самым надежным основанием взаимной дружбы и продолжительного всеобщего согласия» (Уайт 1968, 153). С тех пор ссылки на необходимость поддержания равновесия сил стали включаться в тексты международных договоров. О праве и обязанности монарха поддерживать такое равновесие писал исключительно популярный в России Фенелон в наставлении Дофину, внуку Людовика XIV (см.: Баттерфилд 1968, 140).
Значительное влияние на теорию политического баланса оказала ньютоновская физика. Равновесие держав в Европе уподоблялось равновесию планет в Солнечной системе. «Баланс держав в Европе – то же, что притяжение во вселенной, сила, недоступная зрительному наблюдению, но существующая в реальности и столь же ощутимая в своих проявлениях, как тяжесть на весах», – писал другой британский политический журналист (Андерсон 1989, 165). Петров достаточно точно и развернуто воспроизвел всю эту аргументацию:
Обращение к доктрине баланса сил позволило Петрову увидеть во французских интригах проявление общих закономерностей европейской политики. Более того, весь Старый Свет предстал в оде как некоторый единый политический и культурный мир, наследующий великим империям древности и наделенный тем же агрессивно-экспансионистским духом: